Душа ее представляется в виде пергидрольной блондинки бальзаковского возраста, несколько грузной — скажем, буфетчицы на вокзале средней руки. Из угла, за теплым пивом, глядя на нее, ловишь себя на мысли о ее смутной и какой-то неправедной притягательности — сугубо, однако же, теоретической. Но, подойдя за следующей кружкой, обнаружишь: глаза под насиненными веками пусты, будто стеклянные. И ведь недобры! Махнешь рукой: не надо ничего, на воздух. Но и там — вот ведь! — тревога твоя не оставит тебя.
Как все очень большие, слишком большие города, она производит впечатление скорей природного явления, чем дела рук человеческих. Поэтому недовольство ею неизбежно носит комический оттенок, как и попытки что-либо принципиально изменить. Можно ли быть недовольным Кавказскими горами? Можно ли всерьез надеяться что-то изменить в Антарктиде? Выйдет как у булгаковского Аристарха Платоновича: "Ганг не понравился. По-моему, этой реке чего-то не хватает".
Этот город никогда больше не будет похож на запущенную, но ненавязчивую дачную местность, какою он выглядел лет сто назад и в которой живется повеселей и дышится полегче. А на что — будет? Отчасти — на модифицированный Арбат, отчасти — на салон итальянской сантехники. Оно и не худо — в том смысле, что хуже не будет. Город для строителя удобен как разношенные тапочки: в них и гостей принять можно, и помойное ведро вынести. Делай, в общем, чего ни пожелаешь: все перемелется, все станет органикой.
Строится все это всегда судорогами: чтоб не лазить слишком далеко, начнем хоть с послепожарных охряных особнячков. Это сейчас студент-провинциал, окончивший два курса, шепчет на ухо разнеженной подруге: "А теперь я покажу тебе мою Москву". И, отведя ее к задрипанным ампирным сараюшкам где-нибудь на Сивцевом, слышит ответный вздох: "О, вот он, старомосковский уют! Как мало этого осталось..."
Пообтесавшись еще более, те же персонажи умилятся шехтелевским модерном: "Что за причудливая фантазия! Какая соразмерность человеку!" Тот, кто взберется на следующую ступень москвопоклоннической иерархии, осилит конструктивизм и в недоразумениях навроде Дома на набережной или клуба в Сокольниках обнаружит смелость мысли и чистоту линии. Сталинские торты оправданы тем, что в них якобы необыкновенно хороши квартиры, хрущевские кубики — тем, что их много. С постройками брежневских времен пока некоторая заминка — глаз все еще спотыкается об эти белесые сундуки. Но пройдет время, и в качестве "моей Москвы" кому-то будет продемонстрирована гостиница "Россия".
Сила этого города — в его всеядности. Здесь все сойдет и все посрамит сноба. Поэтому пестренькие, нарядные во что бы то ни стало Riverside Towers, в которых есть сразу все стили и поэтому нет никакого, ничем не хуже изысканных якиманских офисов в духе industrial. Как означенную буфетчицу, на пальцах которой легко уживаются бирюза и плексиглас, янтарь и бриллиант, город наш ничем не испортишь. Ничем, впрочем, и не исправишь.
МИХАИЛ Ъ-НОВИКОВ