Большой вывел художников на сцену
Юбилейная выставка "Художники Большого театра за 225 лет", открывшаяся в московском Манеже, устроена с небывалым размахом. Пространство выставочного зала превращено в гигантскую сцену-инсталляцию, освещенную софитами, набитую декорациями, костюмами и реквизитом к сотням спектаклей. Одних задников, каждый метров по пятьдесят в ширину и высоту, вывешено двадцать штук. Все экспонаты — из Театрального музея Бахрушина и музея Большого театра.
Выставка открывается настоящей сценой, на ней каждый день в два часа будут концерты. Внутри сцены — колесница Аполлона, снаружи — занавес 1920-х годов, вытканный золотыми серпами, молотами и цифрами 1917. Нестыковка символики выглядит не просчетом, а остроумным эпиграфом к разворачивающейся за сценой грандиозной инсталляции, в которой смешались разные исторические эпохи и стили.
Свет выставлен по-театральному. Прожекторы выхватывают из темноты надутое, как парус, полотнище с гигантской головой быка ("Кармен-сюита"), позолоченный египетский трон ("Дочь фараона"), исчезающие под потолком стяги-хоругви, бесчисленные кринолины и сарафаны, дождливо-серую панораму Парижа ("Богема"), взвод рыцарей в доспехах — и так далее и тому подобное вплоть до замыкающей композицию второй сцены. На которой царствует уже не Аполлон, а русский народ. Финальное действие оперы "Иван Сусанин" 1946 года в декорациях Петра Вильямса, изображающее столпотворение на Красной площади, воспроизведено полностью, только вместо живой массовки — манекены.
К каждой декорации можно подойти вплотную, разглядеть, из чего и как делается театральная иллюзия, как говорится, понюхать пыль кулис, прикоснуться к легендам. Коллекция сценических костюмов знаменитостей — настоящий рай для фетишиста. Тут и кургузое пальтишко Собинова-Ленского (1898), и чешуйчатый комбинезон Козловского-Лоэнгрина (1923), и полуистершаяся розовая вуаль наряда Улановой-Джульетты, и минималистские, как белье, сценические оболочки Плисецкой и Максимовой, и шикарно-пышные облачения Образцовой и Архиповой. Впрочем, в этом шоу главная роль отведена не артистам, а художникам.
По сравнению с "натуральными" костюмами и декорациями эскизы, размещенные по периметру зала, выглядят, конечно, не так эффектно. Но как еще можно представить художественную историю театра, если часто от нее и не сохранилось ничего, кроме эскизов. Весь XIX век влез в небольшую выгородку. Художники в театре тогда особо не котировались, а такого понятия, как художник-постановщик, вообще не существовало. Был отдельный специалист по пейзажам, отдельный по интерьерам, был мастер по спецэффектам, заведовавший громами, молниями, наводнениями и землетрясениями. К концу века в театр постепенно стали стягиваться лучшие художественные силы — например, Василий Поленов, который, впрочем, на этом поприще ничего выдающегося не совершил.
Зато на рубеже ХХ века в театре совершилась настоящая революция, связанная с именами Александра Головина и Константина Коровина, которые стали рассматривать спектакль как единое художественное действо, где все — от занавеса до костюмов — подчинено одному замыслу. После 1917 года театр трясло. В разделе "20-е годы" представлены и мирискуснические стилизации ("Петрушка" Александра Бенуа, созданный первоначально для Дягилева, "Аида" Анатолия Арапова), и творчество бубнововалетцев (Кончаловский, Лентулов, Якулов), и авангардисты вроде Эрдмана, предлагавшего заменить традиционные костюмы специальным гримированием артистов (что-то вроде боди-арта).
К 30-м, похоже, все утряслось. Некоторые наиболее удачные авангардистские придумки вроде единой сценической установки остались, но в целом к декорации стали подходить с позиций той же станковой картины, только очень большой. Впрочем, и тут были свои открытия; так, например, Петр Вильямс, бывший главным художником Большого в 40-е, придумал систему аппликационных тюлей — сеточек, с помощью которых достигались разнообразные пространственные и атмосферные эффекты. Хотя его большая декорация к "Золушке" (1945), изображающая сказочный дворец, залитый огнями, хороша и без всякого тюля.
В "оттепель" опять начались эксперименты. Симон Вирсаладзе, создавший знаменитые "Лебединое озеро" и "Щелкунчика", следовал идее "живописного симфонизма", то есть соответствия цвета музыке. Он сумел оторваться от буквализма предшествующей эпохи, вернув в театр условность. Через некоторое время от нее уже некуда было деваться, и все опять вернулось на круги своя. В последнем разделе выставки, посвященном современным постановкам, есть и головоломные конструкции "Трех апельсинов", и по-старомодному романтичный задник с изображением итальянской таверны, и декорация в виде лоскутного одеяла. Одним словом, полный плюрализм.
Бенефис художников Большому явно удался. Театральным художникам обычно не везет: в рецензиях на спектакли им достаются только скобки, а в выставочных залах они проигрывают своим коллегам-живописцам. Нужно было пространство Манежа и размах юбилейной выставки, для того чтобы на месяц исправить эту несправедливость.
МИЛЕНА Ъ-ОРЛОВА
Выставка открыта до 31 марта.
Юбилейная выставка "Художники Большого театра за 225 лет", открывшаяся в московском Манеже, устроена с небывалым размахом. Пространство выставочного зала превращено в гигантскую сцену-инсталляцию, освещенную софитами, набитую декорациями, костюмами и реквизитом к сотням спектаклей. Одних задников, каждый метров по пятьдесят в ширину и высоту, вывешено двадцать штук. Все экспонаты — из Театрального музея Бахрушина и музея Большого театра.
Выставка открывается настоящей сценой, на ней каждый день в два часа будут концерты. Внутри сцены — колесница Аполлона, снаружи — занавес 1920-х годов, вытканный золотыми серпами, молотами и цифрами 1917. Нестыковка символики выглядит не просчетом, а остроумным эпиграфом к разворачивающейся за сценой грандиозной инсталляции, в которой смешались разные исторические эпохи и стили.
Свет выставлен по-театральному. Прожекторы выхватывают из темноты надутое, как парус, полотнище с гигантской головой быка ("Кармен-сюита"), позолоченный египетский трон ("Дочь фараона"), исчезающие под потолком стяги-хоругви, бесчисленные кринолины и сарафаны, дождливо-серую панораму Парижа ("Богема"), взвод рыцарей в доспехах — и так далее и тому подобное вплоть до замыкающей композицию второй сцены. На которой царствует уже не Аполлон, а русский народ. Финальное действие оперы "Иван Сусанин" 1946 года в декорациях Петра Вильямса, изображающее столпотворение на Красной площади, воспроизведено полностью, только вместо живой массовки — манекены.
К каждой декорации можно подойти вплотную, разглядеть, из чего и как делается театральная иллюзия, как говорится, понюхать пыль кулис, прикоснуться к легендам. Коллекция сценических костюмов знаменитостей — настоящий рай для фетишиста. Тут и кургузое пальтишко Собинова-Ленского (1898), и чешуйчатый комбинезон Козловского-Лоэнгрина (1923), и полуистершаяся розовая вуаль наряда Улановой-Джульетты, и минималистские, как белье, сценические оболочки Плисецкой и Максимовой, и шикарно-пышные облачения Образцовой и Архиповой. Впрочем, в этом шоу главная роль отведена не артистам, а художникам.
По сравнению с "натуральными" костюмами и декорациями эскизы, размещенные по периметру зала, выглядят, конечно, не так эффектно. Но как еще можно представить художественную историю театра, если часто от нее и не сохранилось ничего, кроме эскизов. Весь XIX век влез в небольшую выгородку. Художники в театре тогда особо не котировались, а такого понятия, как художник-постановщик, вообще не существовало. Был отдельный специалист по пейзажам, отдельный по интерьерам, был мастер по спецэффектам, заведовавший громами, молниями, наводнениями и землетрясениями. К концу века в театр постепенно стали стягиваться лучшие художественные силы — например, Василий Поленов, который, впрочем, на этом поприще ничего выдающегося не совершил.
Зато на рубеже ХХ века в театре совершилась настоящая революция, связанная с именами Александра Головина и Константина Коровина, которые стали рассматривать спектакль как единое художественное действо, где все — от занавеса до костюмов — подчинено одному замыслу. После 1917 года театр трясло. В разделе "20-е годы" представлены и мирискуснические стилизации ("Петрушка" Александра Бенуа, созданный первоначально для Дягилева, "Аида" Анатолия Арапова), и творчество бубнововалетцев (Кончаловский, Лентулов, Якулов), и авангардисты вроде Эрдмана, предлагавшего заменить традиционные костюмы специальным гримированием артистов (что-то вроде боди-арта).
К 30-м, похоже, все утряслось. Некоторые наиболее удачные авангардистские придумки вроде единой сценической установки остались, но в целом к декорации стали подходить с позиций той же станковой картины, только очень большой. Впрочем, и тут были свои открытия; так, например, Петр Вильямс, бывший главным художником Большого в 40-е, придумал систему аппликационных тюлей — сеточек, с помощью которых достигались разнообразные пространственные и атмосферные эффекты. Хотя его большая декорация к "Золушке" (1945), изображающая сказочный дворец, залитый огнями, хороша и без всякого тюля.
В "оттепель" опять начались эксперименты. Симон Вирсаладзе, создавший знаменитые "Лебединое озеро" и "Щелкунчика", следовал идее "живописного симфонизма", то есть соответствия цвета музыке. Он сумел оторваться от буквализма предшествующей эпохи, вернув в театр условность. Через некоторое время от нее уже некуда было деваться, и все опять вернулось на круги своя. В последнем разделе выставки, посвященном современным постановкам, есть и головоломные конструкции "Трех апельсинов", и по-старомодному романтичный задник с изображением итальянской таверны, и декорация в виде лоскутного одеяла. Одним словом, полный плюрализм.
Бенефис художников Большому явно удался. Театральным художникам обычно не везет: в рецензиях на спектакли им достаются только скобки, а в выставочных залах они проигрывают своим коллегам-живописцам. Нужно было пространство Манежа и размах юбилейной выставки, для того чтобы на месяц исправить эту несправедливость.
МИЛЕНА Ъ-ОРЛОВА
Выставка открыта до 31 марта.