Выдающийся искусствовед, историк театра, гуманитарный ученый. Ученик Абрама Марковича Эфроса, Алексея Карповича Дживелегова, друг Аникста, Берковского, Мацкина, Бояджиева, Володина, Борис Исаакович обладал широчайшими интересами и остроумным нетривиальным пером.
Он писал на том русском московском языке, который теперь почти утрачен. Но есть статьи, книги Зингермана, в которых можно расслышать эту речь, хотя он никогда не путал письменную с устной. В этих работах можно почувствовать на первый взгляд неожиданные, но при этом непарадоксальные суждения, захватывающие дух интеллектуальные маневры, его сердечный пульсар (одно из любимых слов Зингермана).
Он писал о Виларе, Гоголе, Брехте, Достоевском, Пиранделло, Ефремове, Лоуренсе Оливье, Любимове, Шекспире, Мейерхольде, Эфросе, Михоэлсе, Лорке, Пикассо, Герцене, Шагале, Станиславском, Модильяни, Анатолии Васильеве, Сутине и парижской школе... И всегда — с широким и вместе с тем строгим — захватом социального и художественного времени жизни своих героев. Последнюю статью в журнале "Театр" он посвятил внуку Тиме, артисту Театра на Таганке.
В своей позиции московского интеллигента старого замеса он иногда казался небожителем. Но на самом деле был одним из самых мне известных демократичных и сердечных людей. А в актерах ценил именно этот незлобный посыл. Хотя любил людей острых, умных, не погрязших в обыденке. Но при этом он не предавал бытовую, трудовую, бытием проросшую жизнь и не отрекался от нее во имя "высших целей", про которые знал не хуже других и которые старался не опошлить.
Вообще, душевное усилие, система отказов Зингермана стоят отдельного поучительного разговора. В том смысле, что, внимательно относясь к людям и помогая им, он брезгливо относился к нечуткому поведению.
Борис Исаакович был очень мудрым человеком и не был ханжой. Считал, что молодым людям, окружавшим его в Институте искусствознания и в жизни, надо дать свободу развития, свободу самоопределения. И помогал им своим отношением, своим юмором, своим умением говорить так, чтобы слышалось и другое.
Зингерман всю жизнь напоминал, никогда не говоря об этом прямо, что большого ума не бывает без большого сердца, а душевной взволнованности — без большого ума. Он умер от инфаркта. Его последняя публикация в журнале "Искусство кино" была о футболе. Он ею, как настоящий мужчина, гордился и в ней написал, что мы скорее недооценили, чем переоценили роль личности в истории.
ДАНИИЛ Ъ-ДОНДУРЕЙ