Лет пятнадцать назад в литературно-патриотических кругах прошумела статья Вадима Кожинова "Осторожно: литература США сегодня!" Критик вскрыл и бичевал, ясное дело, масонский нарыв на теле человечества. В пример приведена была печальная история некоего американского автора, который писал о тяжелой, но честной жизни фермеров американского Запада. Однажды этот писатель вдруг увидел статью о себе в какой-то американской газете, где обозначены были даты его жизни: так, как если бы он уже умер. И что бы вы думали? Вскоре он и вправду погиб — в автомобильной катастрофе. Выводы, которые делал из этих многозначительных фактов Кожинов, вызвали восторг сочувствующих. Ну а задорный цех студентов Литинститута, к которому и я принадлежал, дружно повертел у виска.
Сейчас, осилив роман Т. Корагессана Бойла "Восток есть Восток", я думаю, что предостережения, может быть, были вовсе не напрасны. Глядя на жизнерадостных во всех своих проявлениях американцев, наблюдая дебиловатых их политиков, читая образцовую их прозу, спрашиваешь себя: да понимают ли они, как на самом деле ненавидят их в мире?
История, рассказанная в романе Бойла, такова: с японского корабля убегает посаженный в карцер за ссору с начальством матрос. Ему удается добраться до берегов штата Джорджия, причем он высаживается на берег ровно в том месте, где в большом старинном поместье проживает колония писателей. Если кто не знает, у американских писателей это принято не менее, чем в старые времена было принято у советских,— селиться колониями. Параллельно развиваются две сюжетные линии: борьба несчастного японца за то, чтоб выжить и уйти от преследующих его полиции и иммиграционных властей, и борьба писательских самолюбий и страстей.
В книге Бойла есть один в высшей степени привлекательный нюанс, которому, однако же, не стоит поддаваться. Японский герой руководствуется в своем вызове миру самурайским кодексом чести, который изложен в "Хагакурэ" и проинтерпретирован Юкио Мисимой. Да-да, единственное, что берет с собой в опасный заплыв беглый матрос,— это "Книга самурая", та самая, которую читает джармушевский "пес-призрак". Модность "Хагакурэ" только подчеркивает ее силу: в расхлябанном и неопределенном потоке западной культуры однозначность самурайских моральных императивов представляется чуть ли не последним глотком воздуха.
К несчастью, роман Бойла — произведение паразитарное. Ясность и чистота, та "обязательность слов", о которой говорили русские авангардисты, присутствуют в нем в той мере, в какой автор цитирует Дзете и Мисиму. Все прочее в этой книге сделано, как "американская литература", и отдает тошнотворной макдональдсовской тоской. Американские писатели предстают самодовольными полуидиотами, причем автор проявляет свою ненависть к ним раньше, чем успевает объяснить читателю, за что, собственно, их следует ненавидеть. Понять, что заставило сразу трех представителей русской переводческой элиты — И. Бернштейн, Л. Мотылева и Г. Чхартишвили — одарить отечественного читателя вещью, написанной на уровне первого курса все того же Литинститута, я не могу. Волей-неволей вспомнишь алармистские инвективы критика-патриота: способность американской литературы навязать себя миру и в самом деле превосходит ее качество во много раз.
Не то англичане. Третий из изданных у нас, и слабейший из трех, роман Иэна Макъюэна "Дитя во времени" по крайней мере не вызывает досады за потраченное время. Трагический, с англосаксонскими соплями сюжет выстроен так, что при всей раздражающей сентиментальности от ощущения "наши так не умеют" избавиться не удастся. Мрачный, как собака Баскервилей, Макъюэн рассказывает вот что: у протагониста, детского писателя по профессии, похитили дочь. Его единственное, если не считать алкоголя, утешение в вызванной этим обстоятельством жестокой депрессии — заседания парламентской комиссии по воспитанию, членом которой он числится. От писателя к тому же уходит жена, а его лучший друг сходит с ума, впадает в детство. Благонамеренный критик сказал бы, что роман Макъюэна — о взаимоотношениях ребенка и взрослого в каждом из нас; фрейдист упирал бы на то, как постепенно восстанавливаются разрушенные семейные отношения героя. Меня больше поразило умение автора заставить читателя продираться сквозь малоинтересную историю с вниманием, которое не слабеет по мере того, как повествование садится на мель общегуманистического пафоса. Финал — писатель принимает роды у вернувшейся к нему жены — выписан в таких мельчайших физиологических подробностях, что слабонервным настоятельно рекомендую подготовиться — вот хоть перечитать Сорокина.
Томас Корагессан Бойл. Восток есть Восток. Перевод И. Бернштейн, Л. Мотылева, Г. Чхартишвили. "Иностранная литература", БСГ-Пресс, М., 2000
Иэн Макъюэн. Дитя во времени. Перевод Д. Иванова. М.: Аграф, 2000