Сегодня исполняется 70 лет композитору Андрею Петрову и начинаются юбилейные торжества, которые закончатся только в декабре. Председатель петербургского Союза композиторов, президент филармонического общества, он известен большинству соотечественников как автор наизусть знакомой музыки из фильмов Рязанова и Данелии. О том, как киномузыка пересекается с академическими жанрами, а композиция — с административными обязанностями, АНДРЕЙ ПЕТРОВ рассказал корреспонденту Ъ ОЛЬГЕ Ъ-МАНУЛКИНОЙ.
— На пике своей кинопопулярности вы упорно писали и продолжаете писать оперы, балеты и симфонические сочинения. Почему? Потому что киномузыка — это недостаточно серьезно?
— Я очень люблю кино, еще в консерватории мечтал написать музыку к фильму. Когда вышли первые фильмы с моей музыкой — "Человек-амфибия", "Я шагаю по Москве", "Берегись автомобиля",— я действительно этим увлекся. Но все равно считал, что главное для меня — другие жанры, хотя режиссерам этого не говорил. Например, в разгар работы над оперой "Петр I" я отказался от фильма "Ирония судьбы", и мы вместе с Эльдаром обдумывали, кто бы мог написать музыку. Такая же история была с "Мимино". Правда, тут были и другие причины: Данелия считал, что я должен поехать в Грузию месяца на три, пожить, попеть в застолье.
— Но когда вас выбрали председателем ленинградского Союза композиторов, кроме киномузыки, у вас было немного сочинений.
— Именно это меня и подтолкнуло заняться академическими жанрами. Сделать меня председателем союза было идеей Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. Если бы не он, я бы никогда не согласился. А поддержал эту идею знаменитый петербургский музыковед Михаил Семенович Друскин. Я пытался отказаться: уж если менять композитора-песенника Соловьева-Седого, то не на кинокомпозитора. Сказал, что как раз задумал симфонический цикл: вот напишу, и тогда обсудим. Шостакович ответил: "Что ж мы будем ждать, пока вы напишете?"
Вскоре я написал Поэму для органа и струнных, а затем балет "Сотворение мира", который имел шумный успех.
— 36 лет во главе Союза композиторов — это много. Вы выстояли волну бунтов, конфликтов, стремления к расколу. Какой ценой?
— Я как раз приготовился уйти с поста председателя, и тут все началось — наступило время разбрасывать камни. У нас все могло закончиться, как в Союзе писателей, а если бы мы разделились, то, например, особняка Монферрана в центре Петербурга мы бы лишились точно.
— Что такое союз сегодня, когда идеологические функции выветрились, а большая часть привилегий исчезла?
— Сейчас, когда композиторский труд невостребован, а сама жизнь несформулированная, тревожная, союз прежде всего дает возможность профессионального общения. Кроме того, осталась возможность исполнять свою музыку на фестивалях либо в Доме композиторов. Иначе питерская музыка звучала бы в несколько раз реже.
— Но исчез постоянный пропуск на филармоническую сцену. И членам союза, и фестивалям гораздо труднее добиться концерта. Вы ищете какие-то новые решения?
— До сих пор мы работали по старинке. Но в этом году наш основной фестиваль, "Музыкальную весну", мы хотим сделать с помощью менеджера — импресарио, и я предложил Бориса Березовского (ответственный секретарь Филармонического общества.— Ъ).
— Мариинский театр ныне полностью закрыт для питерских композиторов, а еще 15 лет назад в нем шли несколько ваших опер и балетов. Ведутся ли какие-либо переговоры с Гергиевым?
— Касаткина и Васильев недавно обратились к Гергиеву с предложением возобновить балет "Сотворение мира". Он хотел сделать новую редакцию, современный дизайн. Договорились с Шейнисом. С тех пор прошел год. Гергиев назначал встречу, уезжал, потом у него была свадьба, на звонки и письма ответа не было. Но я отдаю должное репертуарной политике Гергиева — политике театра мирового уровня.
Вероятно, теперь то же будет делать в Большом театре Рождественский, хотя и с другим уклоном: он обязательно поставит Шнитке, Стравинского. В этом есть своя позиция. Насколько я понимаю его намерения, если он поставит что-то сегодняшнее, то, скорее, Губайдулину, Канчели — то есть то, что уже имеет международный резонанс. Я знаю историю взаимоотношений этого театра со Слонимским, Тищенко и понимаю, что предлагать что-либо пока бесполезно.
— Многие уверены, что вам исполняется только шестьдесят...
— Получая признание и награды, человек не должен менять образ жизни и, соответственно, психологию. Я езжу на метро и хожу в магазин. Каждый день. В Петербурге есть своя городская романтика, и лишиться этого, ездить только на машине, да еще с охраной, не выходить просто так из дома — для меня это невозможно. Я не хочу разрывать связь с атмосферой прошлых лет. Всякое обустройство жизни ведет к старости.