Патриарх отечественной журналистики ВАЛЕРИЙ Ъ-АГРАНОВСКИЙ сохранил собственные воспоминания о последней войне между нашей страной и Японией, о ее завершающем этапе.
По всей вероятности, плененную Квантунскую армию распределили по всей Сибири и на Дальнем Востоке. Красноярску досталась маленькая часть (две-три тысячи человек), причем относительно благополучная: отличные короткие дубленки с капюшонами, были у них еще варежки на меху да еще с резинкой через рукава и вокруг шеи, а на головах меховые картузы чудной формы (с какими-то круглыми накладками для ушей). Японцев выстраивали прямо напротив моего дома на улице Сталина, которую потом переназвали в улицу Мира; зашептали: "Раньше по Сталину ходили, теперь по миру пойдем..."
Водили японцев на работу и с работы колоннами поротно, очень быстрыми шажками они шли, будто боясь опоздать; говорили, помню, что шаг японской армии — самый ходкий в мире, будто бы 120 шагов в минуту. Все они без исключения улыбались, то ли зубов во рту у них было больше, чем могло там поместиться, то ли характер у японцев был такой миролюбивый и приветливый. Эта улыбка, помню, никак не совмещалась с нашим представлением о "врагах", которые, как мы учили в школе, заживо сожгли легендарного большевика Сергея Лазо в топке паровоза, так что не зря мы с ними воевали. Тем не менее улыбки пленных вызывали у нас, по крайней мере у меня, скорее сочувствие к ним и жалостливость, а ненависти почему-то не было. Где жили пленные, мы не знали: то ли в бараках где-то за городом, то ли в землянках.
Но то, что они всегда были голодными, мы догадались скоро. Даже дубленки стали с них исчезать, как и меховые картузы, уши они уже подвязывали носовыми платками. Мы жалели их, но очень странной жалостью, вроде бы не как людей. Стали таскать в их загон то хлеб, то пшенную кашу в ладонях, хотя нас гоняли солдаты-вохровцы. В благодарность они складывали руки лопаточками и кланялись нам.
Их стали заменять (от кого-то услышал: дохнут как мухи). Впрочем, различать пленных мы не умели: все на одно лицо, собственно, как и мы, русские, для японцев.
Однажды мама испекла семье на обед ровно шесть пирожков с мясом и вдруг сказала мне: "Отнеси один". Я пошел на улицу, мама меня вернула с порога и доложила в пакетик еще один пирожок, сказала: "Осторожно, не нарывайся, солдаты могут и подстрелить". Я понес, но мама вернула меня уже с улицы через окно, молча вложила в пакет весь наш запас пирожков. Я тихо отправился, как в разведку, передал первому же японцу, он, как обычно, склонил голову с благодарностью. Отошел в сторону и, распознав, что это пирожки с мясом, не стал сразу есть, ушел к своим и только там раскрыл пакет. Потом вдруг вернулся ко мне, только я не знаю, тот ли это японец был или уже другой, и сунул мне в руку какой-то предмет; я тоже не стал его рассматривать, в благодарность склонил голову и с сильным сердцебиением дошел до дома. Положил на стол перед мамой, и только она развернула листочек, в который была завернута первая в моей жизни шариковая авторучка.
Я ее тут же в школе всем показал. Ею расписывались все учителя моей мужской школы в документах за наш класс. Хватило всем. Не усохла.