Вчера сотрудники следственного изолятора Бутырской тюрьмы заверили журналистов, что Гусинскому "гарантирована безопасность и ему можно не волноваться". Депутаты Госдумы намерены добиваться нормальных условий содержания Гусинского под стражей (другие материалы см. на стр. 1 и 3).
Вам как сиделось?
Вячеслав Игрунов, заместитель руководителя партии "Яблоко", депутат Госдумы:
— Меня посадили в 1975 году. Во внутреннюю тюрьму КГБ Одессы я вошел с чувством выполненного долга. Мое дело было чисто политическим — сопротивление власти, и арест мой был неизбежен, я ждал его 10 лет. Лучше всего мне сиделось в одиночке, хуже всего — в камере со специально подсаженным уголовником. Первым таким сокамерником у меня был даун. Несколько раз он пытался меня убить, но через полгода я добился перевода в другую камеру. Вторым был изувер, насиловавший несовершеннолетних девочек. Этого чуть я не убил — нервы сдали. А в "Бутырку" я носил передачи своему подельнику Глебу Павловскому. Потом был там в качестве депутата. Потрясла меня одна камера, где на 20 метрах было 40 человек. Спали там в три смены — одни ели, другие в это время оправлялись. Гусинского в такую камеру не посадят.
Дмитрий Якубовский, адвокат:
— Мне в основном сиделось одиноко. И уже в пересыльной камере "Крестов" я поклялся, что обязательно выйду из тюрьмы и выйду здоровым человеком. И врут те, кто говорит, что не хотели повеситься или перерезать вены,— это желание возникает у всех, кто туда попадает впервые. Мне повезло: желание покончить с собой у меня возникло и пропало в одночасье. После одиночки меня перевели в общую камеру, где на 8 квадратных метрах сидело 16 рецидивистов со сроками от 15 до 28 лет. И ничего — главное поставить себя человеком и видеть в сокамерниках людей. А Гусинскому повезло, что его поместили в общую камеру. Уверен, его там хорошо приняли. Для него главное — не показать слабость, тогда он и из камеры сможет руководить холдингом.
Глеб Павловский, президент Фонда эффективной политики:
— Я сидел в "Бутырке" в другую эпоху — в 1982 году в тюремном отношении страна была более гуманитарной. Из жилых домов, что рядом с тюрьмой, каждый день раздавалось "Миллион алых роз". Сидел я не в общей камере, а в "спецу". Это камера 8 на 10 метров, с сортиром, сейчас и с телевизором. Кормили плохо, но по нынешним временам — хорошо. В день на человека выходило 50 копеек. Отношения с охраной и сокамерниками были вполне нормальные: "политические", как и "воры в законе", были авторитетны. А сидеть вместе могли и валютчики, и убийцы, но политических не объединяли. Условия в "Бутырке" просто пыточные, особенно тяжело летом.
Андрей Бабицкий, корреспондент радиостанции "Свобода":
— Страшнее камеры был автозак в Ханкале — машина для перевозок заключенных. Внутри она была разделена на две секции, в одну из них кинули меня. Стоял мороз, стены были покрыты льдом, а у меня не было никакой теплой одежды. Я ходил, растирался, пытаясь согреться, и думал, доживу ли до утра. В соседней секции были сильно избитые чеченцы. Время от времени нас спрашивали, не умер ли кто? Двое чеченцев были без сознания, а третий чеченец убеждал меня, что мне нечего опасаться за свою жизнь. А Владимиру Гусинскому я хотел бы напомнить старое правило: "Не верь, не бойся, не проси".
Лев Убожко, лидер Консервативной партии России:
— Везде, где я сидел, я вел пропаганду против бандитского советского общества. В общей сложности я сидел 17 лет. Арестовали меня в Свердловске в 1970 году, и по статье 193 — политической — я получил три года. Потом меня перевели в дурдом, откуда я бежал. Меня поймали и посадили за антисоветчину, по 70-й статье. Мне предлагали сбежать за кордон, но я не согласился. Так я прошел лагеря, потом психушки в Ташкенте, Могилеве и т. д. Но я не пал духом, вербовал в союзники и охрану, и зэков. В истории с Гусинским ничего нового нет — приемы Вышинского--Сталина у нас живы. Нет правосудия, а прокуратура осталась империей зла.
Юрий Айзеншпис, продюсер:
— Я отсидел 17 лет в Мордовии в колонии строгого режима. Больше всего мне запомнились тюремные бани. На помывку дают пять минут и воду отключают без предупреждений. Кто не успел — так намыленный и уходит. Отдушиной была богатая тюремная библиотека. По иронии судьбы многие книги забыли изъять из тюремных фондов. Хуже всего было в КПЗ. Абсолютную неизвестность нормальному человеку трудно вынести. Потом и стены начинают давить на психику.
Валерия Новодворская, лидер партии "Демократический союз":
— Для меня самым тяжелым была одиночка. А еще подчеркнуто вежливое обращение охранников и персонала. Прогулок нам, политзэкам, не разрешали, зато позволяли держать книги. Голодовками мне удалось добиться прекращения регулярных обысков. Это единственный способ заставить тюремщиков воспринимать тебя как человека, а не как вещь. Самая продолжительная голодовка у меня была 63 дня. И на месте Гусинского я объявила бы сухую голодовку на 13 дней, это ускорило бы решение вопроса.
Александр Хинштейн, журналист:
— Меня держали более суток в изоляторе временного содержания УВД Хорошево-Мневники. Сначала в камере я был один, потом стали подсаживать других заключенных. Меня не избивали, не душили и не принуждали к сожительству. Но камерной обработки избежать не удалось. Сокамерники рассказывали о пытках, с помощью которых выбивают признания. И меня не покидало чувство ущербности. А голодать там невозможно. На завтрак и ужин дают кружку кипятка с куском хлеба. На обед — воду с двумя горошинами и плошку гречки без соли, сахара и масла. Чтобы не сломаться, я представлял себе, как мой друг отмечает день рождения в ресторане Дома кино, куда я не попал. Я лежал и считал, сколько рюмок они успели выпить, какие деликатесы едят.
Александр Таранцев, президент группы компаний "Русское золото":
— В джакузи, с мобильным телефоном и не только. Шутка. Тюрьма — очень жесткая проверка на прочность. Особенно у нас, где до сих пор почти половина страны сидит, а другая охраняет. Только у нашего народа есть поговорка: "От тюрьмы да от сумы не зарекайся". Самое главное — везде оставаться порядочным человеком.