«Организация, называвшаяся ”Блядоходом“»

75 лет назад, в 1935 году, в СССР началась кампания по искоренению разврата среди руководящих работников. Обозреватель «Власти» Евгений Жирнов обнаружил в прокурорских документах свидетельства того, что в стране победившего социализма даже эротические излишества имели плановый характер.

Как свидетельствовала судебная практика 1920-х годов, в Стране Советов существовал разврат, не связанный с должностными преступлениями, но не существовало хищений и преступлений по должности, не сопровождавшихся пьянством и развратом. Об этом с сарказмом рассказывали в   «Золотом теленке» Илья Ильф и Евгений Петров, описывая злоключения первопроходца автомобильного дела в городе Арбатове Адама Козлевича:

Примерно об этом же говорилось и в описаниях многочисленных громких дел, расследовавшихся в ходе кампании по борьбе с   «гнездами разврата и хищений», которая проводилась в СССР в 1929 году (см.   «Власть» № 4 за 2009 год).

К примеру, члены общества   «Кабуки», созданного в Москве профсоюзными чиновниками из Союза строителей, практически ежедневно собирались в пивной   «Тетя», затем переходили в следующую, потом еще в одну, забредали в ресторан и заканчивали отдых, судя по их показаниям, довольно однообразно:   «В два часа ночи вышли из   „Праги“, захватили проституток, наняли автомобиль и поехали в губотдел». В связи с отсутствием жилья завершающую часть ночи профсоюзные аппаратчики проводили с девушками прямо в рабочих кабинетах. Днем кое-как работали, а вечером, позаимствовав деньги из профсоюзной кассы, начинали новый поход с посещения   «Тети». Там же они написали и устав своего общества, основные положения которого гласили:

Похожая картина наблюдалась и в   «Смоленском гнойнике», как именовали прокуроры, а вслед за ними газеты, обширную группу советских работников Смоленской губернии, главой которой считался Е. И. Дзяворук, с 1924 года служивший секретарем Смоленского губернского исполкома. Из-за постоянной смены первых лиц губернии, он, как считало следствие, сосредоточил все управление ею в своих руках. А расхищением государственных средств и имущества занимался в тесной компании собутыльников. Дом Дзяворука в округе называли   «Пей до дна»: хоровое исполнение именно этого припева величальной песни постоянно доносилось из его окон. Хищениям и пьянству, как водится, сопутствовал разврат. В деле говорилось, что во время одного из загулов   «ответственный товарищ танцевал на крыше экзотический танец с проституткой».

В Астрахани, как выяснилось в 1929 году в ходе расследования серии уголовных дел о хищении и взятках («Астраханское дело»), руководящие товарищи пошли еще дальше: они организовали постоянно действующее место встреч в квартире большевички Алексеевой.

Ничего странного в долгом уходе от ответственности не было. Руководящие работники всех уровней позволяли себе алкоголь и женщин прежде всего потому, что тот же вид отдыха предпочитали и самые высокопоставленные партийные и советские чиновники. Идеолог и организатор таких мероприятий, главный хозяйственник Кремля секретарь ЦИК СССР Авель Енукидзе, как считали современники, утратил все понятия о границах дозволенного. Входившая в семейный круг Сталина Мария Сванидзе писала в дневнике 28 июня 1935 года:

Из-за такого состояния нравов, во время кампании по искоренению гнойников 1929 года разврат рассматривался лишь как обстоятельство, отягчающее хищения. А тем, кого судить было больше не за что, за участие в оргиях, приводившее к дискредитации органов советской власти, давали максимум три года. Однако все резко изменилось в 1935 году.

Весной 1935 года завершилось следствие по   «Кремлевскому делу», в ходе которого значительное количество сотрудников Кремля (в основном технических, но не только) обвинили в контрреволюционном заговоре с целью убийства Сталина и других руководителей СССР. Енукидзе поставили в вину то, что при его попустительстве потенциальные террористы проникли на работу в Кремль.

Но Пленум не ограничился выводом Енукидзе из состава ЦК и 7 июня 1935 года постановил:   «За политическое и бытовое разложение бывшего секретаря ЦИК тов. А. Енукидзе вывести его из состава ЦК ВКП(б) и исключить из рядов ВКП(б)». Прокуратура СССР и ее глава Андрей Вышинский восприняли это решение как руководство к действию и начали немедленно возбуждать дела против руководителей, о моральном разложении которых было давно и хорошо известно. Уже 22 июня 1935 года прокурор Союза докладывал Сталину:

Однако за подчистки в биографии тогда исключали из партии, снимали с работы, но еще не судили. Так что главным обвинением для Месхи стало злоупотребление служебным положением в половых целях:

Как писали в июле 1935 года газеты, для пополнения гарема Месхи использовал отработанные приемы:

Общее число потерпевших, как считалось, доходило до трех сотен, но далеко не все согласились давать показания в Верховном суде РСФСР. Да и самому суду затягивать процесс не имело смысла: дело было показательным, срок, как и указали сверху, дали значительный. И все же к Месхи отнеслись достаточно мягко. Судя по сохранившимся воспоминаниям, в лагере он неплохо устроился по хозяйственной части — занимался выдачей заключенным посылок. Другому любителю эротических похождений, творчески относящемуся к своей биографии, повезло значительно меньше.

Жизнь и приключения этого афериста кажутся невероятными даже для сумбурных 1920-х, и уж тем более для стерильных 1930-х годов:

Но и это не было самым удивительным. Местные власти везде и всюду потакали   «секретарю Ленина» и   «старому чекисту» в удовлетворении его страсти к малолетним девочкам.

Никаких смягчающих обстоятельств в деле Гунько-Горкуна прокуратура не нашла, и поэтому Вышинский предлагал:

Развратников, пригодных для образцово-показательного наказания, искали и находили не только в столице или крупных городах. В ходе той же кампании прокуратура исправила ошибку НКВД и добилась суровой кары для чиновников из райцентра Уват тогда Омской, а ныне Тюменской области.

История эта, как докладывал в сентябре 1935 года неутомимый Вышинский, начиналась с простой проверки Уватского Райзо — районного земельного отдела:

За это преступление агронома приговорили к двум годам заключения. Но правильно сориентированная из Москвы прокуратура области нашла в материалах дела разврат и контрреволюцию:

По сути,   «Блядоход» оказался копией общества   «Кабуки», о деятельности которого в 1929 году много писали газеты по всей стране. Разница заключалась лишь в использовании партийной лексики, да имитацией ведения развратного дела на социалистической плановой основе, что позволило прокурорам усмотреть в уватском разврате контрреволюционные черты:

В сентябре 1935 года всех членов организации арестовали, а в январе 1936 года судили. На процессе выяснилось, что членам организации ЦК   «Блядоход»   «выдавал наряды на покрытие местных девушек и женщин», и много других занимавших публику подробностей. В итоге руководители ЦК получили по десять лет, а рядовые члены организации — меньшие сроки.

Уже в 1936 году у антиразвратной кампании появилась тенденция к расширению. Граждане стали все больше и больше обращаться в прокуратуру с заявлениями о разврате ответственных и прочих известных лиц. В Прокуратуру Союза поступило заявление о том, что солист Большого театра растлевает несовершеннолетних девушек. А один крупный руководящий работник сообщил, что еще более крупный, отчим его 12-летней дочери, растлил ее несколько лет назад. И, как установила прокуратура,   «живет с ней половой жизнью, применяя самые извращенные виды половых сношений».

Дело могло зайти слишком далеко: страна могла лишиться ценных кадров, а партия и правительство утратить престиж. Так что скандальные дела начали либо тихо спускать на тормозах, либо в крайнем случае рассматривать в обстановке повышенной секретности. Ведь самое главное было уже сделано. Иллюзию всеобщего равенства перед законом народу продемонстрировали, зарвавшихся аппаратчиков припугнули. Так что можно было спокойно продолжать строительство вертикали власти, а репрессивной машине дать небольшой отдых — до начала следующей кампании.