Окончился май, а с ним и целая эпоха — эпоха послевоенной Европы. 50-летие победы над фашизмом удивительным образом совпало с окончательным утверждением нового европейского устройства, которое, следует признать, уже ничего общего не имеет с тем, что описано в учебниках истории. Из трех ведущих европейских стран — Британии, Франции и Германии — последняя все больше выделяется в единственный европейский центр.
Пожалуй, юбилейная дата, да еще случившаяся почти в тот же момент перемена власти во Франции стали поводом для того, чтобы попристальнее вглядеться в европейское устройство — и обнаружить решительные и уже теперь необратимые перемены в нем. Особенно отчетливо это продемонстрировали торжества стран-победительниц, которые были использованы для ностальгических воспоминаний о не таком уж далеком прошлом.
Британцы все праздничные дни предавались воспоминаниям о временах, когда Соединенное Королевство занимало половину земного шара и когда Британия была знаменита и своей мощью и влиянием, и своей несгибаемостью. Попытка воссоздать былое вышла излишне театральной, каковое впечатление только усилила монаршая семья: уже совсем было покинув балкон, с которого они приветствовали многотысячные толпы подданных, три августейшие дамы (Елизавета II, королева-мать и принцесса Маргарет) через некоторое время вернулись на него — совершенно так, как это делают великие актрисы: в высшей степени достойно, снисходительно улыбаясь и принимая славу как приятную, но несколько обременительную необходимость. И уж вовсе обидной для британского самосознания вышло недавнее выступление Тони Блэйра, лидера лейбористов и весьма вероятного будущего премьер-министра: свои заверения в приверженности панъевропейским идеалам он ни с того ни с сего адресовал непосредственно Бонну. O tempora! — так расценили бульварные лондонские газеты это выступление.
Франция, в последний раз ведомая Франсуа Миттераном на крупном официальном мероприятии, вспоминала, напротив, не военные и первые послевоенные годы, а времена Шарля де Голля, который, прийдя к власти в 1958 году, уже к началу 1960-х превратил почти без сопротивления оккупированную нацистами страну в равноправного партнера освободителей. Де Голлю же удалось вывести Францию в лидеры движения европейской интеграции. Миттеран довольно долгое время успешно сохранял за ней эту роль, однако после падения Берлинской стены стало очевидно, что престарелый французский президент в сложных ситуациях все больше и больше полагается на своего надежного и обстоятельного немецкого друга Гельмута Коля. Президенту Жаку Шираку роль европейского лидера вряд ли будет по плечу — уже самый первый внешнеполитический кризис с его участием, разразившийся на территории Боснии, показал, что ему недостает решительности и мудрости его предшественника.
Слабость европейской (а значит, и франко-германской) политики Ширака в том, что он не знает, чего хочет. Он, как и Тони Блэйр, поспешил заявить, что привержен европейской интеграции и, само собой, франко-германскому партнерству. Однако избирательная кампания еще раз продемонстрировала то, о чем все и так знали: Жака Ширака нельзя назвать политиком с определенной и неизменной собственной линией.
Одним из самых поразительных фактов юбилейных торжеств стало — пожалуй, впервые — полноправное участие в них Германии. Дело тут даже не в том, что последние пятьдесят лет немцы декларировали чувство национальной вины за преступления нацистов и пытались сколько могли загладить эту вину; скорее новое отношение к Германии сложилось из-за того, что теперь уже бесспорное звание европейского лидера эта страна получила как бы нехотя, внешне нисколько к этому не стремясь. И вполне очевидно, что в будущем году, когда на межправительственной конференции будет частично пересматриваться Маастрихтское соглашение, оно будет пересмотрено под германскую диктовку — просто потому, что остальная Европа будет слушать германское мнение прежде всех прочих.
Решающие перемены произошли за последние пять лет. Германцы лучше всех воспользовались распадом коммунистической системы. Оставим в стороне восточные земли, которые теперь представляют собой огромный резерв для увеличения германской экономической мощи; но ведь германский капитал старательно прибрал к рукам также и восточноевропейских соседей — прежде всего Чехию, затем Венгрию и Польшу. В общей Европе германские позиции — особенно после вступления в ЕС в нынешнем году Финляндии, Австрии и Швеции — и так уже никем не ставятся под сомнение; как же вырастет германское влияние, когда в ЕС вступят бывшие соцстраны?
Казалось бы, оставшиеся две из трех ведущих европейских стран — Британия и Франция — должны были объединиться, чтобы как-то уравновесить германское влияние. Такое объединение означало бы, кстати, и столь милую сердцам большинства европейцев децентрализацию. Однако этот шаг был бы однозначно невыгоден — даже минимальная конфронтация с Германией, которой, разумеется, нельзя избежать в этом случае — приведет к тому, что немцы окончательно отбросят необходимые сейчас условности и обретут самостоятельность в выработке европейской стратегии. И тогда лидерство ФРГ станет подавляющим.
АНДРЕЙ Ъ-МАНИН