концерт фестиваль
Фестиваль "Черешневый лес" закончился. Последним концертом (дальше был только менее формальный "Десерт" в Нескучном саду, близ прижившихся с прошлого года черешневых саженцев) стало выступление Владимира Спивакова и "Виртуозов Москвы" в Белом зале ГМИИ имени Пушкина. Комментирует СЕРГЕЙ Ъ-ХОДНЕВ.
Надо заметить, что разбег "Виртуозы" взяли отличный, хотя и ко многому обязывающий: первым номером стояла "Просветленная ночь" Арнольда Шенберга. Вещь, даром что в первоначальном варианте это секстет, популярна как приятный номер для камерного оркестра; Юрий Башмет ту же "Ночь" исполнял прошлой осенью на юбилее "Солистов Москвы". Как известно, создано это сочинение по мотивам одноименного стихотворения символиста Рихарда Демеля, и это стихотворение в тягостном переводе Евгения Витковского ("Я сына жду не от тебя, / Но я иду возле тебя") даже напечатали в программке для полноты впечатления.
В общем, с одной стороны, здесь есть некоторая предсказуемость обстоятельств: стихотворение о грустной гармонии двух душ на фоне ночной тишины, ранний Шенберг ("Просветленная ночь" написана в 1899-м), еще прочно сидящий в позднем романтизме, погожий майский вечер (уже в Москве) с запахами сирени и послегрозовой свежестью, изысканный антураж "Черешневого леса".
Ожидаешь какой-то поверхностной прочувствованности, задумчивого и элегического (но не слишком, а слегка) звучания, чуток истерического трепыхания, чтобы задумчивость повыгоднее оттенить. Но все было до изумления не так. Звучала не какая-то шаблонная задумчивость, а скорее тихая и самодостаточная мудрость — причем я говорю не столько о мудрости, преобладающей над эмоциями, сколько о мудрости исполнительской. Получилось, что язык Шенберга не стали трактовать как заимствованный и потому располагающий к заимствованным же приемам и приемчикам. Владимир Спиваков вместо этого попробовал увидеть в этом языке какую-то новизну, и все сразу оказалось вовсе не таким уж известным и заимствованным — по крайней мере, неожиданно целомудренная лирика, озвученная сжато и технично, звучала вполне свежо, а потому и производила впечатление более глубокой.
Уже потом стало понятно, что это начало концерта и вобрало в себя все самое лучшее. Потому что вокальная часть, представленная Ириной Лунгу (сопрано, лауреаткой нескольких международных конкурсов вплоть до Maria Callas Grand Prix), была послабее. У голоса госпожи Лунгу чистый и четкий верх, крупный диапазон, но далеко не во всех регистрах он предстает достаточно звонким. Где-то он и вовсе глуховат и размыт, и это применительно к программе выглядело довольно неловко: певице поручили не только оперную ниточку Доницетти-Беллини-Верди-Пуччини, но и Рихарда Штрауса с Альбаном Бергом, решив продолжить начатую Шенбергом венскую и "нововенскую" линию. Кстати, вероятно, из тех же соображений из программы выкинули обещанную "Сюиту в старинном стиле" Шнитке. Немножко загадочно: конечно, не катастрофа, но для фестиваля, который так гордится своей блистательностью, так делать негоже. Такой статус, такие гости, такие программки, такие анонсы — и вдруг выходит девушка, которая, прямо скажем, не очень громко и конфузливо сообщает, что в программе произошли "некоторые изменения".
Штраус с Бергом певице дались, конечно, без видимого труда, но прозвучали вяло и плосковато — оркестровое сопровождение "Виртуозов", усиленных духовыми, ее почти забивало колоритностью. А вот страдающие женские характеры из белькантового репертуара, напротив, вышли очень даже впечатляющими — сцена заглавной героини из "Марии Стюарт" Доницетти, где госпожа Лунгу броско продемонстрировала смятение, найдя и адекватные краски, и необходимую подвижность голоса, или молящаяся Дездемона, обращающаяся к Богоматери мало того что с чувством, но даже и с некоторым вокальным пылом, несмотря на размягчающую умиротворенность оркестра. Словом, как и весь концерт, не очень грандиозно, но отрадно и, действительно, в очень просветленном настроении. То, что это настроение пришлось на финал фестиваля, придает ему очень интересную перспективу — начали в сквере перед ГМИИ, громко и массивно, а закончили в Белом зале, со старательно сделанной приглушенной просветленностью.