Со дня смерти Джерома Дэвида Сэлинджера не прошло и двух месяцев, а перед глазами у меня уже лежал святой Грааль американской литературы — неопубликованная рукопись великого отшельника. Уверенный, почти без поправок машинописный чистовик. Я огляделся по сторонам. Обстановка как нельзя лучше соответствовала торжественности момента: зал частной библиотеки не менее великого финансиста Джона Пьерпонта Моргана. Вокруг стоял мягкий масляный полумрак, который нисходит только на очень дорогие помещения. В самом темном углу зала косился на меня из-под тяжелых век чернокожий важный стражник. По стенам уходили ввысь, к торжественному тромплею на потолке, многоэтажные застекленные стеллажи. Где-то на них покоились Biblia Latina Гутенберга, рукопись симфонии Моцарта, дневники Торо. Я наклонился над стеклянным ящиком, в который был заточен драгоценный документ. И прочел первые новые слова американского классика, прочитанные кем-либо за 45 лет со дня публикации его последней повести:
