«Я стал лидером по необходимости»

В этом сезоне отмечает 60-летие один из самых авторитетных и успешных симфонических коллективов России — Государственный академический симфонический оркестр Татарстана. Официальной датой основания оркестра считается 1 октября, и в этот день коллектив дал большой гала-концерт на сцене Концертного зала имени Сайдашева в Казани. Перед концертом с художественным руководителем и главным дирижером оркестра Александром Сладковским поговорила Гюляра Садых-заде.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

— Вы с оркестром, получается, погодки: ваш юбилей музыкальная общественность отмечала осенью прошлого года, а нынче в Казани отмечают 60-летие ГАСО Татарстана.

— Да, и мне кажется, в этом факте есть нечто символическое. Может быть, это обстоятельство помогло мне относительно быстро найти с оркестром общий язык, когда я принимал его «под свою руку» в 2010 году. Годом раньше, в октябре 2009-го, я впервые выступал с ним как приглашенный дирижер, и Фуат Мансуров, четверть века руководивший коллективом до меня, сидел на всех моих репетициях.

С тех пор оркестр Татарстана прошел огромный путь: от коллектива без приличных инструментов, без юридического лица и без госзадания до одного из самых активно записывающихся симфонических оркестров страны.

Мы записали на CD полные циклы симфонических сочинений Рахманинова, все симфонии Шостаковича и Бетховена, а теперь записываем симфонии Малера.

У нас в сезоне проходит семь фестивалей, появился постоянный абонемент оркестра в Московской филармонии, мы регулярно гастролируем в Москве и Петербурге.

— Как вообще случилось, что вы, окончив сначала Московскую, а затем и Петербургскую консерваторию по классу симфонического дирижирования, несколько лет проработав в Петербурге в качестве главного дирижера оркестра Капеллы, в сущности, человек со стороны, оказались в Казани?

— Меня приглашали в Казань годами — и раз за разом что-то срывалось, билеты пропадали, как будто было какое-то противостояние. А в 2009-м вдруг позвонили: делают абонемент, нужен еще дирижер. Я приехал в октябре, отыграл программу без солистов — «Волшебное озеро» Лядова, «Поэму экстаза» Скрябина и Вторую Рахманинова, свою любимую. На всех репетициях сидел Фуат Шакирович Мансуров, тогдашний главный дирижер ГАСО Татарстана — мы с ним были знакомы задолго до этого. Эффект от концерта был отрезвляющий: на сцене сидело больше людей, чем в зале. А через несколько месяцев меня снова позвали — уже на гастрольный выезд, на фестиваль симфонических оркестров в Екатеринбурге, и я сыграл с ними ту же программу.

— Через год вы стали главным дирижером. Тяжело было?

— Музыканты меня встретили аплодисментами, причем еще до того, как я хоть что-то сделал — официальное назначение случилось спустя год после первой встречи. В то время коллектив был приписан к Концертному залу имени Сайдашева как его структурное подразделение. Нормой считались двадцать концертов в сезон, и то не все филармонические.

И я сказал себе: у оркестра со столетней историей и устойчивой репутацией есть право выбирать дирижера — так Берлинский филармонический оркестр выбирал Кирилла Петренко, хотя и он прошел через два тура голосования.

А у оркестра без инструментов и без нормальной зарплаты такого права нет. Ему нужен не избранный, а лидер, который поставит задачу. Вот я и стал этим лидером — не по праву традиции, а по необходимости.

— И с чего вы начали?

— С людей. Президент республики Рустам Минниханов сказал тогда: «Сделай, пожалуйста, мне оркестр международного класса». Я ответил: «Сделаю». Оркестр стал автономным учреждением культуры со своим юридическим лицом, оклады подняли втрое. Но я никого не увольнял и никакого конкурса не устраивал — я просто прослушал каждого музыканта, от первого пульта скрипок до последнего пульта контрабасов, и переставил людей так, чтобы концертмейстерские места заняли те, кто того стоил. Кто играет хорошо — зарабатывает больше, кто хуже — меньше. Была скрипачка, отыгравшая в оркестре больше четверти века без всякого звания, ей поколения дирижеров обещали одно и то же и ничего не делали. Я сказал ей прямо: «Постараюсь, чтобы это изменилось». И это изменилось. А когда чуть позже к нам приехал Владимир Федосеев, он был поражен — насколько другой стала атмосфера в оркестре, который он помнил совсем иным.

— А инструменты?

— Воину нужно оружие. Музыкантам — качественные инструменты. Первым делом я озаботился тем, чтобы купить духовые и ударные высочайшего класса через компанию «Авалон». Помню лица музыкантов, когда они их получали,— как дети, которым подарили то, о чем они мечтали всю жизнь. Фаготы нам делал Бюхнер — специально снимали слепки пальцев у наших фаготистов. Потом меняли инструменты у струнных групп, процесс занял несколько лет. Я лично летал в Кремону, город скрипичных мастеров, к мастеру, у которого обзаводились струнными многие оркестры мира. Виолончель для концертмейстера выбирал сам — шел по улице, услышал звук из открытого окна и понял: играет один человек, а звучит так мощно, будто играет целая группа. Когда все духовые в группе — одной марки, одной школы, оркестр начинает звучать как орган, как единый инструмент. Я это слышал в Мариинском театре, видел, как Гергиев относился к качеству инструментов и солистов,— это и была моя школа.

— Солисты к вам действительно приезжали серьезные: скрипач Леонидас Кавакос, тенор Роберто Аланья…

— Когда Роберто Аланья приехал в Казань петь, я чуть не поседел — очень уж он был капризен, его приезд действительно вошел в историю. К нам приезжали Юрий Башмет, Виктор Третьяков, Альбина Шагимуратова, Дмитрий Хворостовский, внук Рахманинова Александр Борисович Рахманинов-Конюс, основатель фонда Рахманинова в Швейцарии, с которым меня познакомил Денис Мацуев.

Хорошие солисты требуют хороших гонораров, но именно через них оркестр учился разговаривать с большой музыкой — как футбольная команда, которую учишь забивать голы.

Я в те первые годы буквально жил в зале: принимал партии, заставлял учить.

— А зарубежные агентства? Вы же одно время работали с IMG Artists, у вас были гастроли по Европе.

— Это был разовый проект в 2016 году, мы тогда выступили в Вене, в Musikverein, в Линце в Брукнерхаусе, в Базеле... А потом IMG рассыпалось: его перекупили, и структура, которая работала годами, потеряла былое влияние. Позже, осенью 2022 года, агент Михаил Медведев собрал нам настоящее турне — мы должны были сыграть 23 концерта за три недели в лучших залах Европы: Берлинская филармония, Кёльн, Эссен, Женева, страны Бенилюкса. Мы к этому шли годами. И все это накрылось в одночасье, бесповоротно.

Зато в прошлом сезоне нас впервые за 30 лет пригласили в Турцию, на юбилейный, 30-й Анкарский международный музыкальный фестиваль, принимали прекрасно. И в Китае мы были несколько раз — надеюсь, это тоже получит развитие.

— Вы записываете весь симфонический репертуар — Рахманинов, Шостакович, Бетховен, теперь Малер. Зачем это оркестру, который и так работает на пределе?

— Потому что от Юлиана Рахлина, 13 лет создававшего этот оркестр, не осталось почти ни одной записи. Каждую веху нужно фиксировать — это никогда не окупится, но должен остаться отпечаток. С 2019 года мы записываемся на Sony Classical — используем лейбл, ничего не доплачивая и ничего не продавая через них напрямую, но это по-прежнему высокий статус. На «Мелодии» вышли два наших проекта — три симфонии Малера (в одном боксе с записями Кирилла Кондрашина) и Шостакович. Теперь издаем записи и на виниле: понимаю, что это дань моде, но главное — записи доступны на всех цифровых площадках по всему миру.

Малер сейчас — моя сверхзадача: все девять его симфоний уже есть в репертуаре оркестра, кроме одной: неоконченной Десятой.

И я не знаю в истории России и СССР другого такого полного студийного цикла, записанного с одним звукорежиссером от начала до конца прямо в зале, без отдельной студии. Вместе с Ильдаром Абдразаковым мы записали еще два цикла — оркестровую редакцию «Песен и плясок смерти» Мусоргского в аранжировке Шостаковича. 1 сентября вышла в свет «Симфония тысячи участников», осталось записать еще четыре сложнейшие малеровские симфонии. Я надеюсь закончить этот мегапроект в следующем сезоне.

— А что в планах дальше, после Малера? Наверное, симфонии Брукнера?

— Угадали, именно Брукнер. И для меня это не просто следующая репертуарная вершина: эта музыка мне близка, у меня ведь немецкие корни. Моя мать — немка, ее девичья фамилия Вестнер. Мой старший сын недавно нашел всю нашу немецкую родню — проследил генеалогию семьи вплоть до XVIII века, до Швайнфурта. Я никогда никому об этом не рассказывал, но немецкая музыка — моя родная, можно сказать, «природная» стихия на самом деле.

Гюляра Садых-заде