Стокгольмский надлом
Вышел в прокат шведский триллер «Доктор Глас»
На экранах — триллер Эрика Лейонборга «Доктор Глас» (Doctor Glas), осовремененное переосмысление романа (1905) «шведского Достоевского» Яльмара Сёдерберга (1869–1941). Михаила Трофименкова, несмотря на его любовь к скандинавскому нуару, фильм разочаровал.
Кадр из фильма «Доктор Глас» Эрика Лейонборга
Фото: Triangledrama
Кадр из фильма «Доктор Глас» Эрика Лейонборга
Фото: Triangledrama
По своим временам Сёдерберг слыл возмутителем спокойствия и был одним из основоположников тягостной скандинавской рефлексии о сексе. То его герой соблазнял двух девушек подряд безо всяких угрызений совести. То актриса Гертруда (эту пьесу Сёдерберга экранизировал в 1964-м великий Карл Теодор Дрейер) выбирала между мужем и двумя любовниками. То доктор Глас кормил таблетками с цианистым калием пастора, жена которого всего-то просила врача притупить сексуальные аппетиты мужа.
В начале XX века все это действительно могло шокировать и щекотать нервы красноречивыми недоговоренностями. Но сейчас-то, сейчас, когда нравы, мягко говоря, кардинально изменились, чем может шокировать «Доктор Глас»?
Да ничем, кроме как откровением, что аборт в современной Швеции, оказывается, сделать ничуть не проще, чем в «викторианской» Швеции времен короля Оскара.
Вымученная тема медикаментозного аборта понадобилась Лейонборгу только ради того, чтобы разместить действие единственного эпизода, имеющего право претендовать на саспенс, в больничном туалете, где хитроумно скрываются друг от друга все протагонисты действия. Лейонборг мнит себя Стэнли Кубриком, ключевые эпизоды фильмов которого разыгрывались именно в сортирах.
И вечеринку в честь дня рождения писателя Патрика Грегориуса (Кристиан Фанданго) он пытается изобразить как оргию в духе «Широко закрытых глаз» (1999) Кубрика. Хотя ничего страшного мы не видим. Бегают по какому-то замку костюмированные друзья Патрика, шумно целуются и повизгивают, но более ничего.
Ладно, мания величия не смертный режиссерский грех. А вот фатальная ошибка — якобы эффектный пролог, он же — почти что финал.
Через лес мчится такси с нервным задохликом Гласом (Исак Калмрот), причитающим, что он хотел сделать как лучше, а получилось, надо полагать, как всегда. Сразу же становится ясно, что доктор кого-то убил, а кого именно — зритель догадается еще минут через пятнадцать.
Глас, страдающий бессонницей хозяин роскошной квартиры, не имеет ни единого друга и в свои 29 лет остается девственником. Мечтает о любви небесной, отвергая поползновения очаровательной ассистентки и порождая о себе нездоровые слухи.
Любовь небесная является ему в виде Хельги Грегориус (Теа Софи Лох-Несс), выставочной скандинавской блондинки. Хельга «переосмыслила скандинавскую моду». Очевидно, имеется в виду ее манера носить спортивные штаны под марлевой юбкой.
Не надо быть доктором, чтобы, обменявшись с ней парой фраз, перекреститься и заречься пускать ее на порог. Классическая социопатка, она, выцыганивая наркотики без рецепта, кормит доктора рассказами о садисте-муже, близость с которым причиняет невыносимые муки. Девственник ведется на ее жалобы и предлагает радикальные капли, от которых у домашнего тирана не поднимется на жену ни рука, ни что-либо другое.
И наконец, Патрик, муж Хельги, разбитной и самовлюбленный 35-летний литератор, чья автобиография стала сенсацией. Интересно, что сенсационного в жизни молодого мажора, уточняющего: «Я не из высшего общества, я просто очень богат». Трепло, это да. В шутку может предложить Гласу секс втроем с Хельгой, да тут же и испугается собственной смелости.
Но при первом появлении на экране он действительно вызывает тревогу. Чего это он так весел за семейным ужином, чего это он так жаждет тела прекрасной жены. Маньяк, не иначе.
Дело в том, что мы видим Патрика не то чтобы глазами Хельги. Мы видим его глазами Гласа, которому Хельга наговорила ужасов о муже.
«Глазами Гласа» — и в психологическом, и в прямом смысле слова. Стокгольм, оказывается, удивительно прозрачный город. Супруги Грегориус проживают в модном особняке, похожем на парижский Бобур, в самом центре столицы. И за тем, что происходит в их апартаментах за незадернутыми шторами, может наблюдать любой клиент расположенного напротив кафе. Впрочем, никому, кроме Гласа, это почему-то не интересно.
По большому счету это совершенно неинтересно и зрителям фильма, который венчает изумительное по глубине откровение Хельги: «Разве нельзя быть и святой, и шлюхой, и просто сложным, живым человеком». Вы уж, матушка, как-то определитесь, а то трупы за вами подбирать приходится.