Горькие дети

Кросс-жанровый мультимедийный фестиваль «Горький+» прошел в Москве в пятый раз. Большие площадки стали местом диалога главного пролетарского писателя с Шекспиром, Гоголем, Чеховым и Булгаковым. А на малых, в том числе на сцене Нового пространства Театра наций, развернулся проект «Дети Горького». Почему приемного сына писателя, Зиновия Пешкова, прозвали пингвином, выясняла Алла Шендерова.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

«Любой религиозный ад меркнет по сравнению с тем, что сделал твой новый человек»,— примерно так пишет Зиновий в письме к Горькому, вернувшемуся в новый советский мир, создание которого он так бурно приветствовал.

Драматург Алексей Житковский, чья пьеса стала основой постановки Саши Золотовицкого, начинает повествование с финала. Это как бы записки покойника, вспоминающего длинную (82 года) жизнь уже из небытия. Или с того света, существование которого отрицал Горький и в которое истово верил его приемный сын.

Посреди сцены стоит столбом открытый гроб, откуда, как из ниши, вещает смешной и одновременно величественный покойник: с наклеенными усами, сеточкой, имитирующей лысину, и в элегантном костюме. Это французский генерал Пешков, он же Залман Михайлович Свердлов, родной брат революционера Якова Свердлова. Перечислять его ипостаси, заслуги и истории можно почти бесконечно, часовой спектакль на это не претендует. Он разделен на «главки», названия которых высвечиваются на заднике.

Издали этот задник-экран то кажется «мятой бумагой», то напоминает французские шторы (ими задрапирован изнутри гроб). Художница Ольга Суслова работает в одно касание: остроумно и точно, как и все в этом спектакле-эскизе.

Это первый показ, дальнейшая судьба его пока неясна. Но уже сейчас очевидно, что речь идет о современном типе театра, подающего ЖЗЛ скупыми условными средствами, но емко и без ощущения пыльной архаики. Так, что для зрителя давняя история созвучна с сегодняшним днем.

Три актера (Анатолий Григорьев, Илья Никулин, Сергей Кирпиченок) и одна актриса (Серафима Гощанская) изображают разные ипостаси героя, его биологическую семью, советских пролетариев и единственную дочь героя — Лизу. Сам Максим Горький появляется то как закадровый голос, то в виде большой картонной слезы или гигантского смазного сапога. А то вдруг и вовсе вещает из старого советского транзистора.

Все начинается в Нижнем, в первые годы XX века: о необычном человеке, заглянувшем в его печатную мастерскую, вспоминает маленький юркий Михаил Свердлов — глава большого еврейского семейства, согласившийся печатать прокламации. Он попал под обаяние писателя, одно время даже квартировавшего в его доме. Результат: обыски, аресты и тюремные сроки — не только Горького, но и «очарованных мальчиков», Залмана и Якова. Сосланный в Арзамас, Горький позвал к себе Залмана. Там, на читке пьесы «На дне жизни», его увидел приехавший из Москвы Немирович-Данченко, сразу оценивший чтецкий и музыкальный талант юноши, которому путь в Императорское училище был закрыт из-за его происхождения. Вот поэтому в сентябре 1902-го Залман Свердлов стал Зиновием Пешковым и с тех пор считал Максима Горького и его семью единственными своими родственниками. Можно было бы рассказать, как три артиста, лихо жонглируя ролями, перевоплощаются из Якова в Зиновия, потом в Михаила и обратно. Между ними — идеологическая пропасть: усланный Горьким в Европу от мобилизации Первой мировой, его приемный сын рано понял, что такое русская революция.

Не ставший из-за войны актером, попавший на фронт, но уже со стороны Франции, Зиновий, в стиле рассказов Гаршина, описывает в письме к Горькому, как был ранен, перевязал руку жгутом и так шел много километров. Руку ампутировали.

Потом было еще несколько войн, дипмиссий, травма ноги, после которой красавец Зиновий и получил прозвище Великолепный пингвин.

Судя по письмам, Максим Горький всю жизнь оставался для него путеводной звездой. К «дедушке на Капри» он возил и жену Лидию, и дочку Лизу, вышедшую замуж за секретаря советского посольства и в итоге прошедшую через репрессии.

Драматург Житковский тонко соединил письма, цитаты и комментарии, а режиссер Золотовицкий помог Серафиме Гощанской найти точную интонацию: вроде бы она держит дистанцию от своей героини, но мы чувствуем и горечь от ее поломанной жизни, и боль от разлуки с отцом. Собственно, в той же брехтовской, если углубляться в теорию театра, манере, существуют все исполнители. Вообще, это тот самый случай, когда говорится мало, но зритель понимает, как много за этим скрыто: ранних смертей, ложных очарований и поздних прозрений. И как все это абсурдно и одновременно знакомо: посреди сцены, в поставленном на попа гробу стоит лысый юноша. Красивый и нелепый, он прижимает к груди портрет Горького и православную икону. Именно так, по его желанию, похоронили Зиновия Пешкова.