Социально неловкий

Челябинский Молодежный театр открыл театральный год премьерой по повести Федора Достоевского «Белые ночи». Спектакль, ставший дипломной работой выпускника ГИТИСа Карима Вахитова, предлагает радикальный взгляд на классику: вместо петербургского сентиментализма — эстетика промзон, вместо нежных признаний — оглушающий текхаус, а вместо душевного единства — попытка социально дезориентированного человека выучить язык любви прямо на ходу.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Постановку окружает ореол герметичности. Режиссер Карим Вахитов, едва покинувший стены ГИТИСа, принципиально отказывается от комментариев, оставаясь фигурой погруженной в себя и демонстративно необщительной. Что породило параллели с самим Мечтателем: кажется, автор перенес свое мироощущение на сцену буквально. В отсутствие режиссерского голоса говорить пришлось артистам, чья работа в этой постановке выходит за рамки привычного исполнительства.

Главный герой в спектакле лишен целостности. Роль Мечтателя распределена между двумя актерами — Александром Дегтяревым и Никитой Скобелевым. Они играют сменяя друг друга, но в конкретной мизансцене работают в тандеме: один воплощает физическое присутствие героя на сцене, второй — транслирует его мысли, становясь альтер-эго или навязчивым внутренним голосом. В увиденной нами версии «земное» воплощение Мечтателя досталось Александру Дегтяреву, и это стало безусловной удачей спектакля.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Его герой — идеальное попадание в образ социально неловкого человека. Дегтярев существует в пространстве спектакля с подчеркнутой дезориентацией: слегка подает подбородок вперед, смотрит на мир выпученными, полными тревоги глазами, словно он — чужеродный элемент. Голос Никиты Скобелева, доносящийся будто из подсознания, лишь усиливает этот эффект. К слову, сам Скобелев — актер с парадоксальной внешностью. Несмотря на крайне юный, почти подростковый вид, он — опытный профессионал, для которого сцена молодежки родная уже почти десять лет, с момента выпуска из ЧГИКа в 2017 году. Он сам в шутку в диалоге представляется, как 15-летний Никита. И благодаря своей непосредственности артист удачно справляется с образом инфантильного, чересчур высокопарного внутреннего голоса.

Мечтатель на земле же сталкивается с любовью как с чем-то пугающим и неведомым. Внутри него бушуют сильнейшие чувства, но он катастрофически не находит для них верных слов. Его попытки объясниться — это танец на минном поле: иногда он говорит вещи, которые могут глубоко ранить или обидеть Настеньку, но сам он этого даже не замечает. У него просто нет этого встроенного фильтра.

Ему никто не объяснил, как это — любить. Он строит свой язык любви на ощупь, спотыкаясь о собственные интонации. Голос Никиты Скобелева лишь усиливает этот эффект, становясь тем самым внутренним критиком или, наоборот, тем необузданным порывом, который плоть (Дегтярев) не в силах адекватно выразить.

Визуальный ряд спектакля — это декларация любви к постсоветскому городу. Мечтатель одет как типичный аутсайдер из спального района: черный бомбер, громоздкие наушники, баллончик с краской и футболка с обложкой Joy Division Unknown Pleasures. Для Урала этот принт с «горами» звуковых волн — почти сакральный символ локальной идентичности, который родился из старой фотожабы, где узор звуковых волн изображен как уральский хребет, а по обе стороны от него разбросаны Екатеринбург, Пермь и Челябинск.

В кармане у Мечтателя — стеклянная затемненная бутылка со стертой этикеткой. Состав жидкости внутри легко дорисовывается воображением, дополняя портрет человека, привыкшего глушить реальность всеми доступными способами.

Фоном для драмы служит монументальный триптих из бетонных плит ПО-2. Самый узнаваемый забор СНГ с алмазным рисунком, символ закрытых территорий, здесь ограждает хрупкий мир Настеньки. Ее дом спрятан за этим бетоном, а ее жизнь — под надзором бабушки, которая буквально пришпилила ее к своему платью, не давая сделать и вдоха в сторону.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Самым сильным визуальным и эмоциональным аккордом становится вторая часть спектакля. После сцены символического «утопления» Мечтатель преображается, но это преображение болезненно-абсурдное. На Дегтяреве появляется небесно-голубой фрак — призрак романтизма XIX века. Однако этот фрак надет поверх все той же футболки Joy Division и потертых джинсов.

Этот анахронизм обнажает всю «маленьковость» героя. Когда он достает мушкет и пытается имитировать дуэль с Неизвестным, зритель чувствует не пафос, а острую жалость к герою с округлыми плечиками, который все сильнее вжимается в себя, выставляя дуло пистоля.

Позже он заталкивает оружие в карман джинсов и выглядит оно как нелепый костыль, попытка защитить свое право на существование в мире, где он никому не нужен. Эта сцена — апофеоз его ненужности: он так и не смог вписаться ни в эпоху Достоевского, ни в современную реальность бетонных плит. И в итоге падает на опоры забора после выстрела.

Неизвестный в исполнении Дениса Саратникова в этой версии — однозначный антагонист, но его зло специфично. Саратников играет персонажа, который «лучше» Мечтателя во всем: он ладный, тактичный, заботливый и физически развитый.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Его герой — это воплощение социальной нормы, которая вытесняет Мечтателя на обочину. Рядом с таким «идеальным» мужчиной герой Дегтярева со своим пистолем в кармане и неумением подбирать слова окончательно превращается в тень.

В 1861 году критик Николай Добролюбов в статье «Забитые люди» иронично отмечал, что сердце мечтателя тряпичное. Что он не борется за собственное счастье. Здесь инвектива о «тряпичных сердцах» достоевских героев находит почти клиническое подтверждение. Критик в свое время беспощадно бичевал Мечтателя за отсутствие воли и готовность «быть на побегушках», видя в этом не благородство, а душевную трусость и рыхлость.

В челябинском спектакле эта «тряпичность» обретает осязаемую фактуру: голубой фрак выглядит именно как нарядный лоскут, прикрывающий неспособность к действию. Мечтатель, затыкающий мушкет за пояс джинсов после дуэли с ладным и уверенным Неизвестным (Денис Саратников), вызывает не восхищение своим самопожертвованием, а острую жалость. Его сердце действительно тряпичное — оно не может сопротивляться. Но если Добролюбов требовал от героя социальной активности, то режиссер Карим Вахитов скорее фиксирует его «социальную инвалидность»: современный Мечтатель не добр, он просто катастрофически не знает, как быть твердым и потому помогает Настеньке обрести счастье с другим. По простому, становится пленником френдзоны.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Музыкальный ряд спектакля — это агрессивная электронная среда. На фоне играет текхаус и витчхаус. Когда давление реальности или внутреннего голоса становится невыносимым, Дегтярев просто включает музыку в наушниках. Малая сцена Молодежного театра взрывается битом, превращаясь в подобие задрипанного техно-клуба.

Для Челябинска, где культовые площадки вроде РМЦ давно ушли в историю, это звучит как ностальгический и болезненный код. Музыкальная «долбежка» позволяет герою абстрагироваться от реальности, которая атакует его нейроны. Это звуковая стена, за которой можно спрятаться от душевной боли.

Завершается спектакль треком Cramewave группы Crystal Castles. Выбор этой композиции выглядит как издевательски точная и горькая ирония. Если вспомнить драматичную и грязную историю распада группы, сопровождавшуюся взаимными обвинениями, музыка обретает дополнительный объем. Это эстетика непричесанного звука, надрывных криков и сознательного желания делать музыку, которую никто не будет слушать.

Парадоксально, но именно этот шум стал гимном поколения миллениалов. В финале «Белых ночей» под звуки Crimewave Мечтатель окончательно растворяется в своем одиночестве. Его попытка выучить язык любви провалилась, его мушкет не выстрелил, а сам он, подобно звукам музыки Crystal Castles, остался криком, который все слышат, но никто не понимает.

«Белые ночи» в Молодежном — это разговор о социальной инвалидности чувств в декорациях промзоны. Спектакль не дает утешения: в финале остается лишь гул электроники, холод бетонных плит и человек в голубом фраке, чье исчезновение становится единственно возможным исходом.

Евгений Рыженьков