Двойственная фигура

Алексей Николаевич Оленин был в свое время известным археологом, палеографом, эпиграфистом, историком, академиком Санкт-Петербургской академии наук, почетным членом Московского университета, президентом Императорской академии художеств, директором Императорской публичной библиотеки. Одновременно он служил государственным секретарем Российской империи и был членом Государственного совета, то есть госчиновником самого высокого ранга.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Из-за совмещения им этих, казалось, несовместимых занятий — науки и госуправления — его сейчас часто называют «двойственной фигурой» в истории отечественной науки. Но, судя по его научным работам, сам он раздвоением личности явно не страдал.

Мастер на все руки

Сейчас Оленина как ученого мало кто помнит. А ведь Александр фон Гумбольдт, посетивший Петербург в 1829 году, назвал Оленина «единственным универсальным ученым в России». Впрочем, Гумбольдт, которого в Европе прозвали «Аристотелем XIX века», мог позволить себе такую словесную щедрость в отношении Оленина. Однако и император Александр I называл Оленина tausndkunstler («тысячеискусником» по-русски), то есть мастером на все руки. На первый взгляд, судя по фактам его биографии, наука для Оленина была явно второстепенным делом: все его немалые способности были направлены на то, что сейчас называют здоровым карьеризмом, а в результате единственное, в чем он точно преуспел,— так это обзавелся массой завистников, недоброжелателей и откровенных врагов.

Даже один из его немногочисленных настоящих товарищей, известный тогда архитектор и поэт Николай Львов, в шутку писал о нем: «О пустом не суетиться, / Да проходит уж и век, / Где рогами в знать втесниться / Может честный человек». Но Оленин втеснился без ущерба для своей чести. Другой более известный поэт Александр Пушкин, познакомившийся с членом Госсовета Олениным как с отцом фрейлины двора, светской красавицы Анны Олениной, напротив, в выражениях не стеснялся. «Тут был отец ее пролаз, / Нулек на ножках»,— писал он в 1828 году, когда попросил у Оленина руки его дочери и получил отказ.

Раздражение поэта понять можно, ведь лично сам Оленин, будучи президентом Академии художеств, нарисовал виньетку к первому изданию его «Руслана и Людмилы». Пушкин не знал, что за месяц до его сватовства к дочери Оленина тот на очередном заседании Госсовета в июне 1828 года подписал решение учредить за Пушкиным секретный надзор (причиной была богохульная поэма «Гавриилиада»). Знал бы об этом «наше всё», наверное, обозвал бы своего несостоявшегося тестя еще крепче. В итоге Пушкин женился на Гончаровой, а Анну Оленину ее отец выдал замуж за полковника лейб-гвардии Гусарского полка Андро де Ланжерона и сделал того сенатором.

Антипод Митрофанушки

Родился Алексей Оленин в 1764 году в Москве. Его отец Николай Яковлевич Оленин служил в лейб-гвардии Конном полку, мать была дочерью генерала Волконского. Потом историки много писали о подоплеке этого явно неравного брака. Мол, причина выдачи княжны Анны Волконской, принадлежавшей к старинному дворянскому роду, за выходца из незнатного служилого дворянства крылась то ли в желании ее отца «соблюсти приличия и согласовать время рождения у его дочери сына Алексея со временем заключения брака», то ли просто в желании найти жениха своей засидевшейся в девицах третьей дочери.

Но если с точки зрения геральдики этот брак действительно выглядел неравным, то все становится на свои места, если вспомнить какие «весомые» фигуры состояли в друзьях Николая Оленина: подполковник лейб-гвардии Конного полка граф Григорий Орлов, просивший Высочайшего соизволения Екатерины повысить в чинах Николая Оленина, и Григорий Потемкин — однокашник Николая Яковлевича по Московскому университету и однополчанин по лейб-гвардии Конному полку, в полковниках которого состояла сама императрица. Биографам Оленина оставалось только писать, что «дочь генерал-аншефа князя С. Ф. Волконского обладала широкими родственными связями среди высшей аристократии и сильным характером; именно она главенствовала в доме».

Кто кого держал в семье под каблуком, еще вопрос, но связи при дворе у жены точно были большие. Их сын Алексей, которого в их рязанском имении научил читать, писать и считать француз-гувернер, в десять лет был отправлен в Петербург к родственнице его матери и приятельнице Екатерины княгине Дашковой (урожденной Воронцовой). Императрица определила мальчика в пажеский корпус, а когда ему исполнилось 17 лет, отправила учиться в Европу. Там он учился в Дрездене в артиллерийской школе, где, пользуясь Королевской библиотекой, начал писать свою первую научную работу «Толкование многих военных русских старинных речений», а потом в Университете Страсбурга. Теперь он свободно говорил по-французски, по-немецки, также знал итальянский язык, немного испанский, а из древних — латынь и церковно-славянский. Позже выучил греческий, еврейский и арабский.

Так что Митрофанушкой он явно не был, как говорил он нем профессор археологии ЛГУ и историк науки Лев Самуилович Клейн, который написал, пожалуй, самую фактологически достоверную биографию Алексея Оленина. Она доступна в интернете, желающие могут почитать ее самостоятельно. А кому интересна жизнь Оленина в подробностях, то для этого есть его биография на 500 страницах in quarto, написанная ведущим научным сотрудником Эрмитажа Виктором Михайловичем Файбисовичем; она тоже бесплатно доступна в Сети.

Приют для добрых душ

В Россию Оленин вернулся в 1885 году, был назначен капитаном в артиллерийский полк и решил жениться на дочери директора Придворной капеллы Марка Полторацкого Елизавете. Повторилась история «неравного брака» его родителей, только на этот раз родовитым дворянином был жених, а невеста — дворянкой во втором поколении. Ее отец Полторацкий благодаря своему голосу стал певчим Придворной капеллы, потом при Елизавете Петровне стал ее регентом и был пожалован имением, но потомственное дворянство он получил только в 1865 году от Екатерины.

Мать Алексея Оленина, пять лет отказывалась благословить неравный брак, мечтая породниться с Долгорукими, но в 1791 году ее все-таки удалось уговорить. Невеста была хоть и худородная, но из богатой семьи, даже очень богатой. Благодаря жене Марка Полторацкого Агафоклее, женщине малограмотной, но предприимчивой, Полторацкие в считаные годы стали одними самых богатых помещиков в империи с 4,5 тыс. душ. Агафоклея держала на откупе почти всю Тверскую губернию, построила винокуренный завод. Полторацкие владели земельными участками и домами в Твери, Москве и Петербурге, в столице им принадлежали дома и мануфактуры между Фонтанкой и Сенной площадью.

Еще состоя в женихах, Алексей Оленин участвовал в войне со Швецией. В 1791 году он обвенчался со своей избранницей, но еще повоевал на русско-польской войне 1792 года и только в1795-м вышел в отставку в чине полковника и поступил на службу в Госбанк с чином коллежского советника, соответствующего в гражданской службе его полковничьим погонам. А на деньги, полученные в приданое, купил в 20 верстах от Петербурга 7,5 га «пустопорожней земли» и начал строить там дачу, а фактически двухэтажный барский дом с гостевым домом и подсобными строениями. Дача получила название «Приютино».

Батюшков в 1818 году воспел ее в стихах: «Есть дача за Невой… / Приют для добрых душ, / Где добрая Элиза / И с ней почтенный муж, / С открытою душою / И с лаской на устах… / Без бального наряда, / В свой маленький приют / Друзей из Петрограда / На праздник сельский ждут». Здесь гостили Вяземский, Грибоедов, Жуковский, Крылов, Пушкин, Мицкевич, Карл и Александр Брюлловы, Венецианов, Кипренский, Глинка, Волконский, Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы и многие другие представители столичной творческой интеллигенции, включая будущих декабристов.

В Петербурге Оленин с молодой женой жили в полученном в приданое трехэтажном доме на Фонтанке, потом они поселились на Мойке и, наконец, на Дворцовой набережной. В 1806 году в связи с началом войны с Наполеоном Алексей Оленин вернулся на военную службу, став начальником канцелярии и дежурным генералом в столичном ополчении генерала Татищева. Окончательно он снял военные погоны только в 1808 году, когда это «земское войско» было распущено, успев получить за эту службу орден Св. Анны I степени. Что же касается его гражданской карьеры, то она складывалась более чем удачно.

Банкир и библиотекарь

В Госбанке Оленин начал службу в экспедиции по закупкам меди для чеканки монет и почти сразу был назначен советником правления этого банка, а в 1797 году стал управляющим Монетным двором в генеральском чине действительного статского советника и за свою работу по его переоборудованию новой техникой был награжден Павлом I Мальтийским командорским крестом. На следующий год он уже обер-прокурор 3-го департамента Правительствующего сената и отвечает за порядок в Малороссии, Лифляндии, Эстляндии, Выборгской губернии и Нарве.

Александр I сразу по воцарении, в 1801 году, сделал Оленина своим статс-секретарем. В начале 1803 года Оленин был назначен товарищем (заместителем) министра уделов, управлявшего имениями и крестьянами, принадлежавшими императорской фамилии. Потом в его карьере был перерыв, связанный с военной службой, а после роспуска ополчения в 1808 году вновь вернулся к службе в Госбанке и департаменте уделов, а в 1809-м стал еще и помощником директора Императорской библиотеки графа Строганова, пребывавшей в состояние развала и разрухи.

Оленин перестроил здание, пробив новые окна для света, украсил библиотеку статуями и бюстами, устроил читальный зал, превратив библиотеку в публичную. Он разработал систему библиографической классификации для каталога (вышла отдельной книгой в 1809 году) и законодательно ввел правило об обязательной доставке в библиотеку двух бесплатных экземпляров любой печатной продукции, издаваемой в России, действующий поныне. В 1811 году он был утвержден директором Императорской публичной библиотеки.

Госсекретарь и президент Академии художеств

В ходе реформ Сперанского в 1810 году был опубликован манифест «Образование Государственного совета», который учреждал этот высший законосовещательный орган Российской империи. Одновременно была учреждена Государственная канцелярия, которая вела делопроизводство Госсовета. Ее возглавил сам Сперанский, а Оленин был назначен статс-секретарем отделения гражданских и духовных дел и получил чин тайного советника. По своей должности старшего из статс-секретарей Государственной канцелярии он был ближайшим помощником Сперанского, а когда тот в 1812 году попал в опалу и был отстранен Александром I от государственной деятельности, Оленин фактически исполнял обязанности госсекретаря почти два года пребывания нового начальника Госканцелярии Шишкова с императором в армии.

Продолжил исполнять обязанности госсекретаря он и после отставки Шишкова в 1814 году вплоть до 1826 года, когда уже новым императором Николаем I был официально утвержден в должности государственного секретаря. А попутно в 1817 году Оленин получил еще один пост — президента Императорской академии художеств, где он застал еще большую разруху, чем в Публичной библиотеке в свое время. Студенты академии в буквальном смысле голодали. Новый президент намеренно стал обедать в академической столовой в присутствии учеников. Те моментально перестали голодать. Потом с помощью министра просвещения Голицына он пересмотрел штат и бюджет академии, и через три года, в 1820 году, после пятилетнего перерыва в залах академии открылась выставка работ ее профессоров и учеников. С 1824 года отчетные выставки стали устраиваться каждые три года. Быстро росло число вольноприходящих учеников из высшего общества и офицеров, которые за плату могли посещать занятия. Получить звание почетного члена академии снова стало великой честью.

Либеральные современники Оленина ставили ему в вину увольнение из Академии художеств всех крепостных учеников и запрет им учиться в ней впредь даже за деньги, называя Оленина «игрушкой в руках Аракчеева». Но в архивах сохранился черновик письма Оленина, в котором он предлагал помещикам, посылавшим в академию своих крепостных, даровать им свободу или забрать их из академии, в задачи которой не входила подготовка домашних живописцев. Ни один из 25 помещиков, кому он послал такие письма, дать вольную не согласился. И Аракчееву Оленин тоже писал, объясняя свое решение. Академия, давая образование и внутреннюю свободу, меняла сознание крепостного, делая его возвращение под власть помещика крахом личности, писал он. Как тут не вспомнить лотерею 1838 года с призом в виде портрета Жуковского кисти Карла Брюллова, собравшую 2500 руб., которые требовал помещик за вольную своему крепостному Тарасу Шевченко. В том же 1838 году Шевченко поступил в Императорскую академию художеств.

Членом Госсовета Оленин пробыл до 1841 года и ушел в отставку только за два года до своей смерти в 1843 году в возрасте 80 лет. Такой карьере без срывов и падений мог бы позавидовать любой госслужащий как в Российской империи, так и сейчас. Правда, что касается сегодняшнего дня, надо, наверное, добавить, что при нашествии Наполеона в 1812 году своих старших сыновей — Николая 19 лет и Петра 18 лет — врио госсекретаря Оленин отправил в действующую армию с напутствием, чтобы «их деяния были честны, человеколюбивы и не зазорны». Прапорщик Семеновского полка Николай был убит в Бородинском сражении, а Петр тяжело контужен пролетевшим рядом с его головой ядром, но выжил и в дальнейшем дослужился до генерала-майора.

Младший сын Оленина тогда был еще подростком, а когда вырос, вступил в Союз благоденствия и попал под следствие по делу декабристов. Вот его Оленин, как сейчас говорят даже интеллигентные люди, «отмазал». Николай I повелел сведения об участии Алексея Оленина в тайном обществе оставить без внимания. Алексею Оленину-младшему пришлось подать в отставку со службы в Гвардейском генеральном штабе, и он оставался под негласным надзором до конца жизни в 1854 году.

Отец же его в нагрузку ко всем остальным своим должностям получил еще одну должность, став членом Главного управления цензуры. Там он тоже отличился возмутительным с современной точки зрения распоряжением: «Площадных повестей, гадательных книг, романов, журналов и других тому подобных бесполезных и большей частью вредных для юношества сочинений без особого разрешения начальства библиотеки никому не выдавать».

Исследователь невероятных почти событий

Что касается заслуг Оленина в науке, то здесь историки в первую очередь упоминают его «Письмо к графу А. И. Мусину-Пушкину. О камне Тмутороканском, найденном на острове Тамане в 1792 году. С описанием картин к письму приложенных». Тмутараканским камнем называли тогда мраморную плиту, откопанную при строительстве военных укреплений на развалинах древнегреческого поселения Фанагории в 20 км от Тамани высадившимися здесь десантом капитана 2-го ранга Пустошкина. Надпись на плите была на древнерусском языке и гласила: «В лето 6576 (1068) Глеб князь мерил море по льду от Тмутаракани до Корчева — десять тысяч и четыре тысячи сажен». Иными словами, от Тмутаракани до Керчи было 24 км. А это, в свою очередь, было доказательством того, что завоевание Российской империей Таманского полуострова и прилегающих к нему территорий кавказского побережья было не колонизация чужих земель, а отвоевание древнерусского Тмутараканского княжества.

Однако после публикации в 1794 году книги Мусина-Пушкина «Исследование о местоположении древнего Тмутараканского княжества» возникли подозрения в более поздней подделке этой надписи, и граф обратился к Оленину проверить версию подделки. В ответном «Письме к графу А. И. Мусину-Пушкину. О камне Тмутороканском…», опубликованном в 1806 году, Оленин строго научно доказывает подлинность надписи на камне, что помимо геополитического значения положило начало, как пишут историки науки, русской эпиграфике.

В «Письме…» Оленина действительно была сформулирована программа этой науки: «Доколе русская словесность не будет иметь: 1. Полного собрания или свода всех наших летописей и разных других древних русских и иностранных книг, в коих находятся повествования о России, 2. Древней Российской географии, основанной на ясных исторических доводах, и, наконец, 3. Палеографии славянороссийской, то до времени, пока все это изготовится,— историю Русскую будет трудно писать». Но не менее интересно другое: почему Мусин-Пушкин обратился за помощью к замминистра уделов Оленину, а не к кому-то другому.

Во-первых, Оленин уже имел репутацию серьезного ученого, не «универсального», конечно, как его называл фон Гумбольдт, а специалиста в области филологии древних языков и исторических наук. Он с 1786 года был академиком Императорской Российской академии, созданной Дашковой по повелению Екатерины «для вычищения и обогащения российского языка», то есть гуманитарной филологической академии в дополнение к Императорской Санкт-Петербургской академии наук, созданной Петром и занимавшейся в основном точными и естественными науками (в 1841 году академия Дашковой влилась в «главную» Петровскую академию, став в ней вторым отделением русского языка и словесности).

А кроме этого Оленин в своей области действительно был универсалом, причем особенностью его научных трудов было то, что писал он их ad hoc, то есть по мере возникновения их необходимости с практической, а не академической точки зрения. Его, Оленина, точки зрения, разумеется. Например, после Отечественной войны 1812 года он написал «Исторические воспоминания о нашествиях на Россию», где проследил их историю от татаро-монгольского нашествия до Смутного времени. При этом он сравнивал Россию с Римом, у которых «судьба была одинакова, Аннибал является пред вратами Рима, и через шестьдесят лет Карфаген истреблен победоносным Спиционом».

Точно так же в своем «Опыте о правилах медальерного искусства» Оленин, ссылаясь на античную практику, пишет и показывает на своих гравюрах, как должны выглядеть ордена и медали для героев битв с Наполеоном, также памятники самым значительным сражениям той войны «для удостоверения позднейшего потомства в невероятных почти событиях и в беспримерных подвигах царей, воителей и народов нашего чудесного времени». И не только медали и памятники, но деньги, по его мнению, должны иметь подобные знаки, бумажные — соответствующие виньетки, а монеты — вытесненные на реверсе рельефы «невероятных почти» событий и героев. То же можно сказать о созданной Олениным в Академии художеств «рюсткамере» — собрании древнего оружия, фактически оружейной палаты в музее академии.

Теоретик археологии

Оленина часто называют отцом-основателем отечественной археологии. Во всяком случае, основатель Московского археологического общества граф Уваров писал уже после его смерти: «Оленин был одним из основателей русской археологии». Но и это, наверное, слишком категоричное утверждение. Точнее будет сказать, что Оленин, как никто другой в государственной иерархии империи, способствовал появлению отечественной археологической школы. Уже через год после своего назначения в Императорскую библиотеку в 1809 году Оленин выхлопотал 5-тысячное пособие на проведение первой масштабной археографической экспедиции по России. Задачами экспедиции были поиски старинных грамот, старинных одежд и зарисовка древних строений и изваяний. Экспедиция продолжалась полтора года и охватила Старую Ладогу, Белозерск, Вологду, Киев, Чернигов и другие старые города.

Сам Оленин в экспедиции не участвовал, но ее цель и цели последующих археологических экспедиций он сформулировал четко. «Памятники искусства древних, подлежащие археологическому разбору,— писал он,— должны быть мне представлены, при ученых толкованиях об оных… не иначе… как с приложением подлинных памятников, или по крайней мере с самыми верными и подробными противнями (это старинное русское слово вместо иностранного facsimile.— Прим. ред.). Вот мой символ веры археологический, филологический и технический».

В начале 1830-х годов, когда в Керчи была обнаружена богатейшая скифская могила в кургане Куль-Оба, Николай I назначил Оленина куратором этой находки и всего, что с ней связано. В итоге археологи на раскопки в Крыму и на юге России получили финансирование в размере 2 тыс. руб. в год в течение десяти лет. И тогда же, в 1831 году, Оленин предложил создать общероссийский правительственный орган, который бы ведал археологическими раскопками в стране. В своей записке необходимости такого органа министру двора Волконскому он предлагал его назвать Археологической комиссией, или Попечительным советом, или Главным управлением изыскания древностей в России. Тогда денег на это не нашлось, но записка Оленина всплыла 20 лет спустя, когда все археологические раскопки были подчинены министру внутренних дел графу Перовскому, и Археологическая комиссия была создана. Сам же Оленин как археолог описал и датировал всего лишь несколько конкретных находок археологов.

В зеркале науки двойного отражения не бывает

В работах современных историков науки, где упоминается Оленин, с некоторых пор стало модным назвать его «двоякой (двойственной) фигурой». Но раздвоением личности Оленин точно не страдал. Сам себя в письме своему коллеге по Императорской академии наук археологу Егору Егоровичу Келеру он оценил как «образованного любителя». Но, пожалуй, роль Оленина в науке лучше других в свое время охарактеризовал академик Василий Ключевский: «Не быв крупным светилом, он как-то умел бросить свой луч на каждое современное ему светлое явление». Вот лишь один маленький тому пример. Это Оленин в частном порядке убедил Гнедича, переводившего «Илиаду» ямбом, перейти на гекзаметр, чтобы ее русский перевод соответствовал нормам стихосложения времен Гомера. Если бы не Оленин, то читали бы мы сейчас «Илиаду» в стиле «Евгения Онегина».

Что же касается двоящегося у историков науки образа ученого и госчиновника Оленина, то даже если не считать членов императорской семьи, так или иначе причастных к науке, а в советское время членов политбюро и Совнаркома, вовсе не причастных к науке, то сановных ученых в наших академиях всегда было более чем достаточно. Только к науке они в отличие от Алексея Оленина имели весьма опосредованное отношение.

Ася Петухова