У нас длинные кольца

11 августа президент России Владимир Путин в Новосибирске провел заседание президентского Совета по науке и образованию, на котором в какой-то момент неизбежно начал солировать президент Курчатовского института Михаил Ковальчук. И, как считает специальный корреспондент “Ъ” Андрей Колесников, не зря.

И в Улан-Удэ, и в Новосибирске российский президент встречался с молодыми учеными. Не мог, видимо, обойтись без этого.

Вот он увидел Максима Емельянова, выпускника механико-математического факультета Новосибирского госуниверситета. Тот ему рассказал, что сам уже преподает искусственный интеллект и машинное обучение.

— Какие угрозы нам создает искусственный интеллект? — задал Владимир Путин вопрос, который его самого беспокоит, видимо, больше, чем многое другое, в том числе и чем вопрос, какая от ИИ польза.

— Я вам честно скажу, вам нечего бояться,— неожиданно сказал Максим Емельянов.

Это был просто вызов какой-то. Хоть Максим Емельянов и не имел в виду вызывать, а просто, скорее всего, сказал, не подумав.

— А я никогда ничего не боялся,— успел ответить Владимир Путин, прежде чем и сам Максим Емельянов продолжил отвечать, потому что принял вызов.

— Угроза, может быть, есть в том, что люди перестают меньше делать что-то самостоятельно,— продолжил Максим Емельянов.— Но мы как молодые преподаватели пытаемся перевоспитать это в молодых студентов, чтобы больше люди думали своим умом, а не искусственным интеллектом!

То есть студенты уже настроены думать искусственным интеллектом. Растет новое поколение, с которым, как всегда, есть кому бороться.

— Есть такая угроза, что через какое-то время будет формироваться интеллектуальная элита с одной стороны, и люди, которые просто нажимают кнопочки, ни о чем не думают — с другой,— развивал свою мысль господин Путин.— И серое вещество скукоживается у них постепенно, как шагреневая кожа!

Угроза в его изложении и правда казалась надуманной.

Ему, видимо, действительно было интересно, можно ли сделать так, чтобы все думали своей головой. А то приходится думать, как обычно, за всех.

И вот да: можно ли, чтобы все думали сами? А нужно ли?

— Возможно,— кивнул Максим Емельянов.— Мы постараемся сделать все, что в наших силах.

И в этих словах тоже крылся вызов, которого он в эти слова не вкладывал.

— Нет, ну, правда! — добавил Владимир Путин.— Это я уже без всякой иронии. Бум-бум-бум, нажимай кнопочки, и все! А такие, как вы,— но их будет все меньше и меньше,— они будут думать, развиваться и развивать эти технологии. А основной массе думать не надо!

Такая версия его также интересовала. Тут еще вопрос, в какой больше плюсов.

Да, Владимир Путин хотел докопаться до истины. Надо же как-то пользоваться искусственным интеллектом. Но уверенности нет.

— Ну, я думаю, все, что можно автоматизировать, мы автоматизируем...— кивнул Максим Емельянов.— А сами будем, так сказать, создавать...

На этом, кажется, и решили.

— А меня зовут Тимур Насыбуллов, мне 35 лет,— признался другой молодой ученый.— Я вообще окончил этот университет достаточно давно, в 2014 году. В этот промежуток я получил позицию в университете в Болонье в Италии. Поехал туда работать... Потом в университете в Бельгии...

— Там жарко...— с сочувствием сказал российский президент.

Он не хотел сейчас говорить про патриотизм. Просто там жарко. Поэтому там ничего хорошего. И парень сначала не осознал, что ему дают понять.

— В Болонье да... А вот в Бельгии уже получше,— не согласился молодой человек.

Поддержал разговор, называется.

Но тут у него все-таки открылись глаза, и он буквально просиял:

— А лучше всего на Алтае! Я недавно оттуда вернулся!

Может, даже подсказал кто. Но скорее всего, сам.

— Вот! — удовлетворенно поднял палец президент.

Теперь было все правильно.

— Почему вернулись? Я опять без всякой иронии...— кивнул Владимир Путин.

— Смотрите, путь ученого, хоть в России, хоть за рубежом, достаточно сложный. Но в России, если ты не просто хороший исследователь, а еще активный, энергичный человек, этот путь можно пройти быстрее! — рассказал Тимур Насыбуллов.— Например, у нас в НГУ в 2019 году, вот как раз когда я вернулся, открыли математический центр мирового уровня! Я туда зашел научным сотрудником, занимался исследованиями, потом я стал заместителем директора!

То есть все-таки речь о карьере.

— Я вас уверяю, что миллионы людей не понимают, какими исследованиями можно заниматься в математике. Так и так дважды два четыре! — делился своими сомнениями Владимир Путин.— Чем там заниматься?

— У нас сейчас время цифровой революции, и внутри нее зашиты математические алгоритмы,— попытался объясниться математик.— Все, что касается обработки данных, например, на СКИФе — это математика в чистом виде.

— То есть сначала математика, потом все остальное? — кивнул президент.

— Нет, параллельно! Так вот, здесь я уже исполняю обязанности директора института! Вряд ли там это было бы возможно...

— Ну, там все на контрактах...— сказал президент.

— И здесь все на контрактах! — разочаровал его Тимур Насыбуллов.

— Но здесь учитывается жизненная позиция человека! — настаивал Владимир Путин.

Для математика это была точно не аксиома. Это была теорема, которую следовало бы доказать. Типа гипотезы Римана. Но этим уж точно никто не собирался заниматься. Нет, хоть здесь все верили друг другу на слово.

Совет по науке и образованию, состоявшийся после этой встречи, выглядел масштабно. В нем участвовало больше 40 человек.

Владимир Путин похвально отозвался о научных активах России, ее исследовательских школах и биоресурсных коллекциях:

— Помню, их еще Петр Первый начал собирать, дай Бог памяти, в 1714 году, по-моему, в Петербурге, в Кунсткамере...

— Аптекарский огород,— поправил кто-то за столом (Большая часть членов совета принимала участие в заседании по ВКС.— А. К.).

— Совершенно верно, Аптекарский огород,— нашел в себе силы согласиться президент.— Потом Николай Вавилов внес выдающийся, просто мирового уровня вклад! И в советское время это все развивалось. Нелишним будет вспомнить и период Великой Отечественной войны, когда ученые Ленинграда умирали, но ни одного зернышка не съели, ни одного клубня картофеля... Все это из поколения в поколение, столетиями, десятилетиями собиралось...

Владимир Путин сделал паузу, мысленно пропуская, видимо, ранний постсоветский период, то есть то, что было до него.

— И конечно же, это широкая сеть установок мегасайенс (Это уже он.— А. К.), эти сверхсложные инженерные гиганты, установки, на которых могут проводиться исследования, эксперименты без преувеличения планетарного масштаба.

По-хорошему такая установка и сейчас одна: в городе Протвино, где работает самый большой советский синхрофазотрон и покоится 21-километровое кольцо ускорителя, которое не смог запустить даже Советский Союз со всеми его амбициями. А пока создаются новые установки вроде СКИФа в Новосибирске, но не нужно питать иллюзий: это не большой адронный коллайдер. Не ЦЕРН, нет, не ЦЕРН. Прикладная все-таки вещь, не для открытия бозона Хиггса. А вот замороженный коллайдер в Протвино — больше, чем ЦЕРН. Ну ладно, не меньше.

— Напомню, и думаю, что участники этого процесса никогда этого не забудут, что именно здесь, в Академгородке, в 2018 году на заседании нашего совета были приняты решения о реализации программы установок мегасайенс,— добавил президент.— Сейчас только Валерий Иванович (Видимо, имелся в виду Валерий Бухтияров, директор Института катализа.— А. К.) вспомнил, говорил: это в результате ваших решений (Ну как не вспомнить?..— А. К.). А я послал ему ответную шайбу: мои решения были связаны с вашими запросами и с вашими формулировками... Все удалось, все сделано! Я сейчас посмотрел установку. Впечатляет, реально впечатляет!

Тогда и было принято решение о создании СКИФа (Сибирского кольцевого источника фотонов.— А. К.).

— Сейчас мы это все посмотрели,— пояснил президент.— Сейчас это один из самых мощных в мире, а по некоторым параметрам не имеющий аналогов ускоритель частиц. Он позволяет заглянуть в мир атомов и молекул,— пояснил он, видимо, для широкой публики.— Рассчитываем, что уже к концу текущего года будут введены в эксплуатацию его первые исследовательские станции (То есть еще не введены.— А. К.). В том числе для их возведения Россия самостоятельно создала около 30 позиций критически важного оборудования...— сколько сейчас, семь работает?.. Планировалось 30, но, может быть, даже больше появится...— от поставок которого отказались! Отказались от поставок оборудования нам наши партнеры из некоторых стран (Мотивируя санкциями.— А. К.).

Вступительное слово оказалось оптимистическим:

— Да, в этой связи нам пришлось, как говорится, «сдвинуть вправо» по графику запуск СКИФа. Но зато мы стали еще сильнее — это уж точно тот самый случай, когда мы стали еще сильнее (в отличие от некоторых других случаев.— А. К.),— нарастили в этой сфере свои компетенции, свой технологический суверенитет, наряду с уже существующими компетенциями получили дополнительные «технологические ключи»... Предлагаю определить дальнейшие шаги по созданию новой и модернизации уже действующей инфраструктуры мегасайенс. В «Курчатнике» такая реконструкция идет, в Протвино уже все документы готовы, как я понимаю...

То есть неужели господин Путин давал понять, что готов замахнуться на разморозку достройки 21-километрового кольца? Но, скорее, говорил про установку СИЛА, еще одну прикладную, такого же типа, как СКИФ. Не уточнил.

Странно немного, конечно, в условиях войны увеличивать финансирование академической науки.

Но о чем, если не об этом, идет речь:

— Логика научно-технологического развития требует изменения подходов к управлению и финансированию инфраструктуры мегасайенс. Ее расширение, использование должно стать одним из приоритетов при планировании научного бюджета страны... Нам надо так настроить работу, чтобы отечественный бизнес, предприятия выступали прямыми заказчиками прорывных научных решений и технологий, брали четкие обязательства по созданию на их основе успешных, конкурентных продуктов.

Короче говоря, речь, видимо, идет о том, что больше нет академической науки как таковой. Всякая академическая наука обязана быть прикладной.

Президент России дал слово президенту «Курчатовского института» Михаилу Ковальчуку, который «является идеологом и, можно сказать, мотором формирования инфраструктуры мегасайенс».

— Меня ночью сбил Валерий Николаевич (министр науки и высшего образования господин Фальков.— А. К.). Он мне позвонил, спросил, что я хочу говорить. Я ему начал говорить, а он говорит: «Так вы в прошлый раз (здесь же в 2018 году.— А. К.) это все сказали!» Я послушал свое выступление и понял: да! Поэтому я все убрал! И теперь я просто хочу отчитаться! Вот у меня сухой формальный отчет! А если останется минута, тогда я скажу то, что было в первом варианте доклада...

Сухой формальный отчет занял не меньше четверти часа. И он не был сухим формальным. Слушать Михаила Ковальчука интересно, как бы ты ни думал про то, что на весь совет отведено 40 минут экранного, как говорится, времени.

Однако пересказывать заняло бы еще больше времени и места, уже газетного. В общем, речь шла о том, что наука, возникшая в советское время, до сих пор делает Россию великой, и там, где она была, людям, которые там работали, надо доверять строить новую науку, и что этим, собственно говоря, все и занимаются вдохновенно.

— Мы сохранили все компетенции, перевели их на качественно новый современный уровень, привлекли молодежь...— пояснял Михаил Ковальчук.— Мы вложили деньги в опытное производство. У нас два уникальных опытных производства. Это огромный завод в Протвино и огромное производство здесь, в Новосибирске, которое изготавливает СКИФ! Мы вложили деньги! Это новое производство! Мы делаем сложнейшие магниты, то, что в мире делается в единичных местах!..

Временами Михаил Ковальчук увлекался и отвлекался от магистральной темы:

— Вот моя специальность по диплому Ленинградского университета — физика. В скобках — рентгенофизика. Рентгеновская физика — это открытие рентгеновских лучей и открытие дифракции, что позволило увидеть сложное строение окружающего мира атома... Раньше мы что делали? Мы брали кусок материала, видели свойства... А дальше мы не понимали, как эти свойства влияют!.. Но когда мы увидели атом, мы поняли, что свойства связаны со структурой!.. И после этого мы создавали технологию... И сейчас такую же мы деятельность ведем с биогенетическими фармкомпаниями, потому что молекулярная генетика сегодняшняя тоже создана рентгеновской физикой! До этого-то биология была описательной наукой, до тех пор, пока Рентген в середине XX века не увидел двойную спираль, сложное строение молекул... И с этого началась молекулярная биология. То есть ее создала рентгеновская физика! И нет ни одного лекарства сегодня в мире, которое могло бы быть сделано без изучения сначала структуры молекул на синхротронном излучении! И если мы хотим делать не дженерики, а новые лекарства и новые молекулы, это должно быть неотъемлемой важной частью нового фармацевтического пейзажа!

Только один человек за большим круглым столом слушал Михаила Ковальчука очень внимательно, буквально ловил каждое слово. Остальные уже сходили с дистанции. Но тут важно, что этим одним человеком был Владимир Путин, который буквально не сводил с него взгляда.

И все продолжалось. И про международный пейзаж тоже, и про Китай:

— С фармкомпаниями сейчас формируем пейзаж для использования этих уникальных установок для медицины, фармацевтики, широкого круга генетических исследований. Что самое интересное, Китай последний год вел себя, я бы сказал...— Нет, Михаил Ковальчук аккуратно не закончил фразу.— Это было сложно! На нас смотрели как на младших братьев... А сегодня у нас подряд уже три просьбы от разных китайских организаций о вступлении в нашу ассоциацию! Одна из них уже принята, это Китайская академия наук!

Тут Михаил Ковальчук неуверенно посмотрел на Владимира Путина:

— Я хотел сказать про геном... Там очень сложная вещь насчет базы генетических исследований... Дело заключается в том... Я одно слово скажу! Можно?!

— Одно слово скажу, оно важно,— повторил российский президент.— Караул!!

— Вот и я говорю: караул! — согласился Михаил Ковальчук и продолжил про геном.

Плюс пять минут. Но теперь слушали, оживившись на слове «Караул!», уже все.

И все-таки Михаил Ковальчук заканчивал. Причем с того, с чего начал.

— Посмотрите, благодаря СКИФу мы спасли Институт ядерной физики в Новосибирске, благодаря ПИКу мы спасли Гатчину, благодаря проекту СИЛА мы спасли Протвино (еще пока нет.— А. К.), НИКА спасла Дубну. Кроме того, спасена генетика и приматы!.. Это еще одна важнейшая коллекция! На будущий год будет 100 лет первому в мире питомнику приматов, который сегодня один из лучших! А в Протвино существует уникальный тоннель (УНК.— А. К.), 21 километр, набитый оборудованием, с кабелем от Калининской атомной станции!

Вот оно! Ради этого стоило говорить еще дольше. Если бы дальше Михаил Ковальчук сказал, что его нужно вернуть к жизни и достроить, то стоило провести и Совет по науке и образованию.

— Он был заморожен, но сохранен! — воскликнул Михаил Ковальчук.— И просьба есть. Дать поручение! В принципе устно скажите, что вы не возражаете! Пусть это будет поручение о начале работы по возрождению этого проекта! И тогда это обеспечит нам уникальную базу физических исследований и полностью вернет нам лидирующую позицию в мире по всем статьям!

Владимир Путин кивнул, и это уже можно было при желании считать поручением. А желание-то есть. И еще несколько человек, включая директора СКИФа Евгения Левичева, поддержали идею, причем горячо. «Использование тоннеля УНК даст новую жизнь нашей науке!» — никто тут после Михаила Ковальчука не стеснялся в выражениях.

Нет, ну если это кольцо, тот самый великий тоннель УНК и правда вернут к жизни,— не зря съездили в Новосибирск.

Закольцевал Михаил Ковальчук.

Андрей Колесников