Готовность защищаться не требует языка ненависти

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

8 августа 2026 года на совместной пресс-конференции Владимира Зеленского и Александра Вучича в Белграде корреспондент немецкой газеты Frankfurter Allgemeine Zeitung Михаэль Мартенс задал вопрос: «Что конкретно мы, европейцы, можем сделать, чтобы помочь вам убить больше русских?.. Больше русских солдат, конечно». Уточнение появилось после паузы. Публично произнесенная формулировка показывает, насколько далеко сдвинулась граница допустимого. Немецкий журналист называет национальность раньше, чем военный статус. Он говорит не о прекращении войны, не о защите мирных людей и даже не о поражении армии противника. Его практическим показателем успеха становится количество убитых русских. И это произносится перед телекамерами, на международной пресс-конференции, от имени «нас, европейцев».

И тут же у нас нашлись те, кто стал сожалеть о том, что, мол, наши предки «не доработали с Германией». Историк, директор фонда «Историческая память» Александр Дюков пишет: «После 1945 года мы с Германией катастрофически не доработали. И репарации ГДР прощали, и нацистских преступников миловали и отдавали ФРГ в знак доброй воли, и о нацистском геноциде говорили, максимально понизив голос, чтобы интернационализма и мировой солидарности не пошатнуть. И результат мы видим прямо сейчас: слова “убивать русских” вызывают не панику и ужас перед возмездием — а желание принять участие. Возмездия-то не случилось, всех пожалели, всех отпустили, все простили, еще и еды раздали в 1945-м, а потом газом поддерживали. Нет оснований для паники. Ну не получится убить всех русских — оставшиеся-то опять простят».

Уж кто-кто, а военное поколение, входившее в Освенцим и Берлин, проходившее через сожженные деревни, мимо братских могил, имело право на месть. Могли уничтожить всех немцев до «седьмого колена»? Могли. Имели полное моральное право.

И не сделали этого, совершив еще один великий подвиг, оставив чистым свое имя. Не встали с нацистами на одну доску. Не превратили великую Победу в акт мести. И простили, как мы умеем прощать.

Именно в умении прощать сила нашего народа, его служение и отличие от других. Поэтому нас ненавидят, поэтому мы для них чужие и такими и останемся. Ни в коем случае нельзя назвать ошибкой тот великий акт прощения, который наши предки совершили по отношению к немецкому народу после Великой Отечественной войны. Милосердие не может быть ошибкой. Ошибкой было позволить принять прощение за беспамятство, а великодушие — за неспособность защитить себя.

Слишком долго, больше 30 лет, современная Россия пыталась получить извне подтверждение своей культурной и исторической полноценности. Мы спрашивали, считают ли нас частью Европы, соответствуем ли мы ее представлениям о правильной стране, готовы ли нас наконец принять в некую «европейскую семью». Но семья, в которую десятилетиями приходится проситься,— это не семья, а приемная комиссия. Россия не нуждается в чужом сертификате на существование. Ее уникальность не означает превосходства над другими народами. Уникальность — это не привилегия, а ответственность. Она определяется нашей историей, культурой, масштабом пережитого и тем нравственным выбором, который страна делает в критические моменты.

Перестать проситься в Европу не означает закрыться от нее. Напротив, Россия должна оставаться открытой европейской культуре, науке, людям и диалогу. Но принимать Европу у себя следует не как проситель, ожидающий допуска, а как хозяин собственного дома.

Михаэль Мартенс спросил, как помочь убить больше русских. Мы должны услышать этот вопрос. Не для того, чтобы ответить встречной ненавистью. И не для того, чтобы в очередной раз все проглотить, забыть и сделать вид, будто ничего страшного не произошло.

Мы должны помнить Освенцим и Бабий Яр, Хатынь и блокаду Ленинграда, миллионы погибших военнопленных, сожженные деревни России, Белоруссии и Украины. Помнить, чтобы в очередной раз не впасть в иллюзию «дружбы», чтобы на подкорку наконец записалась простая мысль: при первой же возможности они придут нас убивать. Просто потому, что мы — не они. И никогда ими не станем. И поэтому мы не можем отвечать на призыв «убивать больше русских» призывом убивать больше немцев, украинцев или европейцев. Если мы примем язык коллективного уничтожения, то признаем нравственную правоту той самой идеологии, которую победили в 1945 году. Можно и нужно защищать страну, уничтожать вооруженного противника в бою, судить военных преступников и требовать возмездия — но нельзя объявлять народ законной мишенью.

Именно такими мы нужны миру. Если мы откажемся от этого служения, мы не сохранимся ни как нация, ни как государство. Потому что потеряем не просто одну из своих исторических черт — мы потеряем самих себя. Наш ответ должен заключаться в другом: мы помним. Мы умеем прощать, но больше не позволим спутать прощение с забвением. Мы способны на милосердие, но не отказываемся от права защищать себя. Мы не считаем целые народы законной мишенью — и не позволим никому считать такой мишенью нас.

Мы — не они. И именно поэтому мы не должны стать ими.

Директор фонда «Я помню», член научного совета РВИО Артем Драбкин