Мекка коллективной обороны

Турция, Саудовская Аравия и Пакистан перевели в договорную плоскость то, что на протяжении последнего года оставалось предметом многочисленных разговоров и консультаций: 7 августа в Мекке стороны подписали соглашение о совместной обороне, фактически закрепив принцип коллективного ответа: нападение на одного участника будет рассматриваться как нападение на всех троих.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Формулировка напоминает пятую статью Североатлантического договора, хотя до «исламского НАТО» новой конструкции еще далеко: не ясны механизмы принятия решений и объем обязательств. Зато политический сигнал вполне прозрачен: три крупные мусульманские державы больше не хотят полагаться исключительно на внешнего гаранта безопасности.

Еще в январе министр иностранных дел Турции Хакан Фидан говорил о необходимости более широкой региональной платформы безопасности, в которой государства региона должны сами договариваться друг с другом. Тогда же стало известно, что проект трехстороннего соглашения обсуждается около десяти месяцев. Иными словами, Турция не просто «присоединилась» к саудовско-пакистанскому тандему — она давно пыталась превратить двусторонний формат в более широкую конфигурацию. Причем видение Реджепа Тайипа Эрдогана, по словам Хакана Фидана, предполагало именно «инклюзивную платформу» с участием большего числа региональных государств.

Основа была готова заранее. В сентябре 2025 года Эр-Рияд и Исламабад заключили «Стратегическое соглашение о взаимной обороне» с почти той же формулой: агрессия против одной стороны считается агрессией против обеих. Для Пакистана и Саудовской Аравии это стало юридическим оформлением многолетней военной кооперации, зародившейся еще в середине прошлого века. С Турцией у Пакистана такой статьи не было, но практическое взаимодействие развивалось десятилетиями: совместные учения проводятся с 1998 года, а в феврале 2025-го Анкара и Исламабад подписали 24 соглашения, в том числе по отдельным направлениям военного сотрудничества.

Поэтому следующий вопрос в том, будет ли вместо троих четверо. Наиболее очевидный кандидат на сегодняшний день — Египет.

Весной 2026 года Каир, Эр-Рияд, Анкара и Исламабад уже начали взаимодействовать в четырехстороннем формате: 19 марта министры иностранных дел четырех стран встретились в Эр-Рияде. Формального решения Египта о вступлении пока нет, и считать его предрешенным рано. Но политическая инфраструктура для расширения существует. Тем более что Египет, Турция и Пакистан вместе с Саудовской Аравией еще с 2015 года входят в исламскую военную коалицию по борьбе с терроризмом, хотя та никогда не была системой коллективной обороны.

Против кого новый союз? Официальный ответ: не против кого конкретно. Турецкая сторона специально подчеркивает оборонительный характер соглашения и его открытость для других государств региона. Неофициальный ответ значительно сложнее. В договоре одновременно читаются и иранский, и израильский факторы, а над ними и растущее недоверие к способности США оставаться единственным гарантом безопасности.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Назвать пакт прежде всего антииранским было бы упрощением. Саудовская Аравия имеет к Тегерану длинный список претензий, который в 2026 году стал еще длиннее: удары Ирана и союзных ему сил затронули королевство, а иранские атаки достигали расположенных на саудовской территории американских объектов. Для Эр-Рияда это болезненно не только как вопрос отношений с Ираном, но и как демонстрация уязвимости американского «зонтика». При этом Саудовская Аравия продолжает искать деэскалацию с Тегераном. Прямая большая война с Ираном означала бы угрозу нефтяной инфраструктуре, инвестиционным проектам и всей логике амбициозного проекта «Видения 2030», поэтому Эр-Рияду значительно выгоднее сдерживание, чем война.

Остается вопрос, как далеко участники соглашения готовы идти на практике. За последние месяцы Саудовская Аравия неоднократно подвергалась ударам Ирана и йеменских хуситов, хотя договор о взаимной обороне с Пакистаном уже действовал. Исламабад усилил военное присутствие в королевстве, но прямого вступления в конфликт избегал. Это демонстрирует разницу между декларацией о коллективной обороне и готовностью автоматически превращать чужую войну в собственную.

Пакистан точно не выглядит государством, готовящимся к фронту против Ирана. У двух стран общая граница, растущая экономическая повестка и постоянный диалог по безопасности.

В июне этого года президенты Пакистана и Ирана вновь подтвердили курс на укрепление отношений, а Исламабад в течение нынешнего кризиса публично выступал за суверенитет и территориальную целостность Ирана и пытался играть посредническую роль. В пакистанской политической среде куда легче обнаружить солидарность с Ираном перед лицом внешнего давления, чем общественный запрос на войну с ним.

Турецкая позиция еще интереснее. Анкара конкурирует с Тегераном в регионе, но эта конкуренция десятилетиями уживается с торговлей, дипломатией и совпадающими интересами в вопросе курдских вооруженных организаций. Кроме того, Турция сыграла заметную роль в блокировании идеи использовать курдские формирования для наземного давления на Иран. Это довольно хорошо показывает пределы турецко-иранского соперничества: ослабление Тегерана Анкаре в каких-то вопросах может быть выгодно, распад Ирана и возникновение нового очага нестабильности у турецких границ уже совершенно нет.

Однако и обратная крайность была бы ошибкой. Ни Турция, ни Саудовская Аравия, ни Пакистан не заинтересованы в том, чтобы Иран вышел из нынешнего противостояния безусловным победителем. Если Тегеран сумеет превратить войну с американо-израильским тандемом в долговременное усиление своего влияния, его переговорные ставки в регионе стремительно вырастут. Это тот самый случай, когда соседям не нужно поражение Ирана, но и его чрезмерное усиление им тоже ни к чему. Для них наиболее комфортен Иран достаточно сильный, чтобы не рухнуть, но недостаточно сильный, чтобы единолично диктовать правила всему региону.

И вот здесь появляется Израиль. Именно он сегодня является редким раздражителем, одновременно объединяющим все три стороны нового союза.

До 7 октября 2023 года Саудовская Аравия действительно двигалась в сторону возможной нормализации отношений с Израилем, следующего большого расширения «Авраамовых соглашений» после ОАЭ, Бахрейна и других участников. Война в Газе радикально изменила политическую цену такого шага. Уже в 2026 году Эр-Рияд вновь публично заявил, что нормализации не будет без ясного и убедительного пути к созданию независимого палестинского государства. Турция находится с Израилем в состоянии глубокого политического конфликта, а Пакистан Израиль вообще не признает как государство. Поэтому в политическом смысле израильский фактор для нового союза сегодня по меньшей мере не слабее иранского, а как объединяющий мотив, вероятно, даже сильнее.

Наконец, есть фактор Дональда Трампа и США. События 2026 года заставили региональные элиты задать неприятный вопрос: если американские объекты в Персидском заливе сами становятся целями и несут потери, насколько надежна прежняя модель, в которой безопасность обеспечивалась прежде всего через союз с Вашингтоном? Да, американское военное присутствие никуда не исчезло, но его способность гарантировать партнерам абсолютную неуязвимость оказалась явно переоценена.

Это не означает разрыва с Вашингтоном. Турция остается членом НАТО, Саудовская Аравия и Пакистан сохраняют тесные отношения с США. Речь идет скорее о страховке на случай, если американской защиты однажды окажется меньше, чем американских обещаний. В этом смысле Мекканское соглашение — еще один симптом постепенного перехода Ближнего Востока от системы, построенной вокруг одного внешнего гаранта, к более сложному балансу региональных центров силы.

Поэтому новый пакт правильнее считать не просто «союзом против Ирана» и не исключительно «анти-Израилем», а попыткой трех держав создать собственный центр силы между Ираном, Израилем и США.

Саудовская Аравия дает капитал и политический вес арабского мира, Турция — одну из крупнейших армий НАТО и развитую оборонную промышленность, Пакистан — крупные вооруженные силы и статус единственной ядерной державы исламского мира.

Присоединение Египта способно качественно изменить масштаб этой конструкции: тогда разговоры об «исламском НАТО» начнут приобретать уже вполне осязаемые политические очертания. А если вслед за Каиром появятся другие участники, речь может пойти уже о попытке создать самостоятельную мусульманскую архитектуру безопасности — и не обязательно против кого-то одного, а прежде всего для того, чтобы больше не зависеть полностью ни от Вашингтона, ни от меняющегося соотношения сил между Тегераном и Тель-Авивом.

Пока же перед нами скорее начало региональной страховочной системы: три государства, каждое со своими страхами и амбициями, решили, что встречать следующую ближневосточную бурю поодиночке становится слишком дорого.

Фархад Ибрагимов, преподаватель экономического факультета РУДН, эксперт Финансового университета при правительстве РФ