Самый первый дирижабль

Падре Бартоломеу Лоренсу де Гусман был тем человеком, который запустил воздушный шар на 74 года раньше братьев Монгольфье. Но бразильским и португальским историкам науки потребовалось больше двух веков, чтобы его приоритет хотя бы вскользь упоминался в современной истории воздухоплавания.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Если не считать китайских воздушных шаров, которые еще в XIV веке заполняли горячим дымом костра и пускали в воздух по праздникам для развлечения народа, то изобретателями воздушного шара, способного поднять в воздух человека, то есть аэростата, считаются братья Монгольфье — Жозеф-Мишель и Жак-Этьен.

Французский приоритет

В июне 1783 года при стечении публики на базарной площади их родного города Анноне на юго-востоке Франции они запустили шар из самодельного брезента (холста, оклеенного бумагой с фабрики их отца) диаметром 11,5 м и весом 230 кг, заполненный горячим воздухом. Шар взлетел на высоту 1,5–2 км и, остыв, минут через десять опустился в 2 км от места запуска.

Дольше продержался в полете шар в десять раз меньшего размера из шелка, пропитанного каучуком, и заполненный водородом. Запущенный с Марсова поля в августе того же 1783 года он продержался в воздухе около часа и опустился в 20 км от Парижа. Правда, этот шар придумали не братья Монгольфье, а парижский профессор Жак Шарль, и в истории воздухоплавания такие воздушные шары называют шарльерами, а не монгольфьерами. Свидетелями запуска первого шарльера на Марсовом поле, как пишут французские историки, были 300 тыс. парижан, хотя в Париже на тот момент жили примерно 500 тыс. человек. Это к тому, как трепетно французские историки науки относятся к приоритету своих соотечественников в области воздухоплавания.

Но собственно воздухоплавание началось в сентябре 1783 года, когда братья Монгольфье в Версале (тогда пригороде Парижа) отправили в полет в гондоле, прикрепленной к шару, барана, петуха и утку. Птиц, надо думать, привязали за лапы к гондоле, чтобы они не улетели самостоятельно. Шар порвался, но приземлился достаточно плавно: животные не погибли при приземлении. А в ноябре 1783 года в усадьбе Ла-Мюэтт, примыкавшей с запада к Булонскому лесу, состоялся запуск воздушного шара с людьми. Добровольцами полететь на нем вызвались ученый-химик де Розье и маркиз д’Арланд. На шаре, заполненном горячим воздухом, они поднялись на высоту около 1 км, пролетели 9 км и через 25 минут благополучно приземлились.

По месту запуска воздушных шаров нетрудно заметить, что если первые два запуска были чисто китайским развлекательным мероприятием, то два следующих — с животными и людьми — были рассчитаны на одного главного зрителя. Версаль, как известно, был королевской резиденцией, а Ла-Мюэтт — королевской загородной усадьбой, chateau de plaisance («шато удовольствий»), как тогда говорили. Судя по тому, что братья Монгольфье моментально стали членами-корреспондентами Французской академии наук, главный зритель запуска их аэростатов — Людовик XVI — остался доволен.

В следующем, 1784 году состоялись две публичные демонстрации полета монгольфьера в Лионе. В первом полете в январе того года в воздух поднялся Жозеф Монгольфье, и это был единственный полет братьев Монгольфье на своих воздушных шарах. А во втором лионском полете в корзине аэростата помимо трех мужчин была мадам Элизабет Тибле, 27-летняя вдова лионского купца, одетая римской богиней Минервой и певшая, не останавливаясь, арии из популярных опер с того момента, когда были обрезаны державшие шар на земле канаты, когда он достиг высоты в 4 км и когда начал снижаться. Петь она перестала, когда шар совершил жесткую посадку и она подвернула лодыжку.

Португальский конкурент

В свете всех этих событий французский приоритет в воздухоплавании выглядел неоспоримым. Про китайцев, разумеется, никто не вспоминал, а если кто-то из европейских историков потом и писал о них, то всерьез их ярмарочные шары как заявка на приоритет в европейской науке не воспринимались. Иное дело — португальский изобретатель воздушного шара Бартоломеу Лоренсу де Гусман, который в 1709 году продемонстрировал действующую модель воздушного шара своему королю Жуану V, который тут же назначил его профессором Коимбрского университета и сделал канонником. Более того, помимо модели аэростата Бартоломеу де Гусман представил королю проект воздушного корабля с просьбой выдать ему на него патент.

Правда, вспомнили Бартоломеу де Гусмана португальские и бразильские историки только после триумфа братьев Монгольфье. Потом вспомнили о нем и французы в 19-м томе «Biographie universelle, ou Dictionnaire historique des hommes qui se sont fait un nom par leur genie, leurs talents, leurs vertus, leurs erreurs ou leurs crimes» («Всемирный биографический, или исторический словарь людей, сделавших себе имя благодаря своему гению, талантам, достоинствам, ошибкам или преступлениям», 1847). Вспомнили о нем как об изобретателе воздушного шара, правда, неудачливом изобретателе, который не довел дело до полетов человека на своем шаре.

Но и этого было достаточно для португальских и бразильских историков науки, и чем дальше, тем чаще и настойчивее они писали о приоритете своего соотечественника в воздухоплавании. Продолжается это до сих пор, когда в Бразилии и Португалии уже давно стоят памятники Бартоломеу Лоренсу де Гусману, его именем названы аэропорт штата Сан-Пауло, улицы и школы в обеих странах, и в энциклопедиях, справочниках и учебных пособиях по истории воздухоплавания всех стран мира он теперь упоминается.

Родился Бартоломеу в 1685 году в Бразилии, в капитанстве (ныне штате) Сан-Пауло. Его мать была бразильянкой в четвертом поколении, семья его отца, который был врачом в Сан-Пауло, перебралась из Португалии в колонию недавно. Португальская колониальная держава, над которой не заходило солнце, уже давно была в прошлом. Если не считать небольших остатков ее колоний в Азии и Африке, у нее осталась только Бразилия, да и за ту пришлось повоевать с голландцами, решившими, что и ее Лиссабону будет много.

Бартоломеу был в семье четвертым ребенком из 12 детей. Среди его многочисленных дядюшек со стороны матери были два монаха-капуцина и три священника-иезуита. Один из них, падре Александр де Гусман, ректор Вифлеемской семинарии в городе Олинда, забрал племянника в свою семинарию и стал его опекуном и наставником. Мальчик даже принял его фамилию (Гусман — это девичья фамилия его матери). По окончании семинарии Бартоломеу де Гусман в 15 лет стал послушником и готовился к карьере священника, но через год он вышел из послушания и оказался в Лиссабоне.

Подробности того, как он туда попал, науке не известны, во всяком случае, в трудах биографов Бартоломеу де Гусмана вы этого не найдете. Известно лишь то, что в Лиссабоне он жил в доме маркиза де Абрантеша. Маркиз, успешно делавший карьеру при дворе португальского короля Жуана V, стал его новым наставником и покровителем, и он же, маркиз, представил Бартоломеу королю как изобретателя невиданного чуда — летающего шара. Что особенного нашел маркиз в бразильском юноше 16 лет от роду, науке не известно; наверное, его способности в математике и физике.

Еще будучи семинаристом в Бразилии, он в подростковом возрасте изобрел водопровод для своей семинарии, которая стояла на холме, и воду туда возили бочками из близлежащего водоема. В дальнейшем он изобрел еще две водоподъемные машины (одну — для откачки воды из трюма судна) и получил на них, включая Вифлеемский водопровод в Бразилии, португальские патенты. Только про принцип их работы бразильские и португальские историки ничего не пишут. Возможно, потому, что это был шнековый насос, и неловко писать, что первые португальские патенты были выданы на изобретение винта Архимеда. Но с той же вероятностью можно думать, что он изобрел что-то принципиально новое на основе иного принципа гидродинамики. Реестра патентов в Португалии в те годы еще не было, и проверить это негде. Но нетрудно заметить главное направление изобретательской мысли Бартоломеу — победить гравитацию.

Воздушный шар падре Бартоломеу

Маркиз де Абрантеш отправил Бартоломеу учиться в Коимбрский университет. Окончив его в 1708 году со степенью доктора теологии, Бартоломеу был рукоположен в священники. А в следующем, 1709 году состоялась публичная демонстрация его воздушного шара. Шар был небольшим, яйцеобразной формы, снизу на стропах к нему была прикреплена жаровня. Первая попытка запустить его в королевском дворце Real Palacio (сейчас в нем пятизвездный отель) была неудачной: шар загорелся от жаровни. Спустя два дня он взлетел до потолка, но тоже начал там тлеть, и дворцовые слуги поспешили стянуть его вниз и залить водой, чтобы не было пожара. А еще три дня спустя, 8 августа 1709 года, во внутреннем дворике дворца Casa da India, символа былого португальского владычества в Азии, запуск шара прошел успешно. Шар поднялся на несколько метров, а потом, когда жаровня выгорела, плавно опустился. За его полетом наблюдала королевская семья в полном составе: сам король, королева и их наследник инфант, придворные и фрейлины королевы и папский посланник кардинал Конти.

Как уже сказано выше, король назначил Бартоломеу профессором Университета Коимбры (назначение профессоров тогда входило в королевские обязанности), продвинул его по клерикальной линии в канонники и, главное, одобрил его намерение построить то, что Бартоломеу назвал в своем прошении королю, или «патенте», как его называют историки, Passarola («Большая птица» по-португальски). По своей сути «Большая птица» была скорее дирижаблем, а не аэростатом. А воздушный шар с жаровней был лишь заявкой Бартоломеу на свое главное изобретение, и она была одобрена на самом высоком уровне.

Тайна «Большой птицы»

Рисунок «Пассаролы» Бартоломеу фигурирует сегодня во всех энциклопедиях и научных работах его биографов, а ее модель 1:10 стоит в чилийском Национальном аэрокосмическом музее в Сантьяго. Внешне она похожа на судно того времени, сам Бартоломеу называл ее barqueta (барка), или naveta (лодка, гондола), только парус у нее был не на вертикальной мачте, а натянут в виде тента над корпусом корабля, и снизу в него с помощью мехов нагнетался воздух. Между двумя вертикальными мачтами на носу и корме кроме паруса-тента была натянута еще проволока, на которой висели янтарные шарики. Они, как тогда считалось, заряжались под действием солнечных лучей электричеством, внося свою лепту в подъемную силу корабля. Основную же подъемную силу «Пассароле» обеспечивали мощные магниты в двух сферических оболочках на баке и на юте корабля. А корпус корабля был трехслойным: внутри из металлических пластин, с внешней стороны облицованных плотным картоном из рогоза, а внутри корабля застеленных сверху матами из ржаной соломы.

Сейчас даже школьник понимает, что корабль с такой «антигравитационной» начинкой в принципе не мог летать. Но это сейчас, а в XVIII веке братья Монгольфье тоже считали, что для наполнения горячим воздухом их шара следует жечь особую смесь соломы с шерстью, дающую «электрический дым». Только в XIX веке Соссюр опроверг эту гипотезу, сунув внутрь монгольфьера раскаленную кочергу, после чего тот взлетел. Тем не менее именно такое устройство своей «Большой птицы» описал Бартоломеу де Гусман в 1709 году в «Manifesto summrio para os que ignoram poder se navegar pelo elemento do ar» («Краткий манифест для тех, кто не знает, что можно плыть сквозь стихию воздуха»).

В оправдание де Гусмана его биографы писали: «Как человек умный и знающий свое время, Бартоломеу сразу увидел, что такое изобретение может принести ему неприятные последствия, потому что его припишут волшебству. <…> Простая идея подъема тела в атмосфере за счет разницы в плотности, получаемой за счет разрежения горячего воздуха, была недостаточна для того, чтобы объяснить поразительное для того времени зрелище аэростатического восхождения, и Бартоломеу де Гусман стремился объяснить свое изобретение магнетизмом, который, ничего не проясняя, лучше всего поддавался допущению, поскольку был в то время, образно выражаясь, ключом к почти всем научным мистериям».

Иными словами, изобретатель намеренно скрыл истинную суть его изобретения: мол, так было легче защитить свой приоритет на время, необходимое для постройки «Большой птицы», и избежать неприятностей с инквизицией. Он даже слегка перестарался, написав, что в воздухе его летающий корабль будет ориентироваться по компасу, который, естественно, не показывал бы правильного направления вблизи сильного магнитного поля. Но даже если все так и было, то скорее не Бартоломеу де Гусман окончательно запутал суть своего изобретения, а его биографы, которые на протяжении трех веков только этим и занимались.

Если же придерживаться только неоспоримых фактов, то, во-первых, он действительно запустил воздушный шар с горячим воздухом. Пусть его шар поднялся на высоту всего 4,6 м и продержался в воздухе считаные минуты, но сделал он это на 74 года раньше братьев Монгольфье. Во-вторых, свою «Пассаролу» он так и не собрал. В-третьих, у историков аэронавтики и биографов де Гусмана никогда не было в распоряжении ни одного его автографа. Все его рукописи были им самим уничтожены, а те документы, которыми располагали историки, были копиями разной степени достоверности, которые были сделаны переписчиками для архивных целей. Что же касается рисунков его «Большой птицы», то все они появились уже после его смерти и рисовали их другие люди.

Приземление Летающего священника

Еще при жизни Бартоломеу де Гусмана недоброжелатели ехидно прозвали его Padre Voador (Летающий священник). Но его неудача с летающим кораблем не изменила отношения к нему короля Жуана V. Он назначил канонника де Гусмана в Министерство иностранных дел, где тот занимался шифровкой и расшифровкой дипломатической переписки и вел особо деликатные дела. В 1720 году он стал одним из 50 членов новой Королевской академии португальской истории. Его отец в Бразилии был возведен в дворянское достоинство, а сам де Гусман стал придворным капелланом. Но его так удачно складывавшаяся карьера при дворе рухнула в одночасье.

В 1724 году им заинтересовалась инквизиция. В панике он сжег свой архив и бежал в Испанию, в город Толедо, где в том же году заболел и умер в возрасте 38 лет. В XIX веке его могилу в Толедо искали по инициативе бразильского правительства на протяжении нескольких десятилетий, а когда нашли в 1856 году, испанские власти отказались эксгумировать его останки. Прошло еще 110 лет, прежде чем в 1966 году бразильцы своего добились и перезахоронили Padre Voador на его родине в Сан-Пауло.

Что касается побега де Гусмана от инквизиции, то наиболее часто повторяемая версия его причины звучит так: «Согласно мировоззрению благочестивых фанатиков, полет был “делом дьявола”. Только Небесное Воинство могло перемещаться по воздуху». Однако в «Международной католической энциклопедии», которая издавалась в начале прошлого века, в ее седьмом томе, в статье о де Гусмане сказано: «Легенда о том, что инквизиция запретила ему продолжать свои исследования в области воздухоплавания и преследовала его за это, является более поздней выдумкой. Единственный факт, который действительно подтверждается современными документами, заключается в том, что против него было выдвинуто обвинение инквизицией, но совсем по другому делу». В чем заключалось это обвинение, там не сказано, как не сказано об этом и в «Новой католической энциклопедии», переизданной в 2002 году. К версии о его связи с марранами, высланными из Бразилии в Португалию, о которой иногда пишут его биографы, тоже не стоит относиться серьезно, пока она документально не подтверждена.

Но как бы там ни было, Бартоломеу Лоренсу де Гусман — фигура в истории науки трагическая. В его судьбе как в зеркале отражается состояние португальской науки того времени, когда рождать ей «быстрых разумом Невтонов» было крайне затруднительно. И потому вызывает уважение то упорство, с каким португальские и бразильские историки науки более поздних времен старались ввести в историю мировой науки Летающего падре де Гусмана и добились своего.

Ася Петухова