Искусство скульптурного беспокойства
В Новой Третьяковке показывают выставку к 150-летию Степана Эрьзи
Новая Третьяковка представила выставку «Степан Эрьзя. Мифология скульптуры». Проект, приуроченный к 150-летию скульптора, получился странствующим: отправной точкой стал Петербург, где ретроспективу Эрьзи недавно показал Русский музей. Теперь выставка переместилась в Москву, а в финале отправится в Саранск — на родину художника. Подобное путешествие выглядит вполне в духе самого Эрьзи, преодолевшего за свою жизнь не одну тысячу километров и менявшего не только страны, но даже и континенты. Рассказывает Ксения Воротынцева.
Фото: Анатолий Жданов / Коммерсантъ / купить фото
Фото: Анатолий Жданов / Коммерсантъ / купить фото
Фото: Анатолий Жданов / Коммерсантъ / купить фото
Фото: Анатолий Жданов / Коммерсантъ / купить фото
Фото: Анатолий Жданов / Коммерсантъ / купить фото
Фото: Анатолий Жданов / Коммерсантъ / купить фото
Фото: Анатолий Жданов / Коммерсантъ / купить фото
Фото: Анатолий Жданов / Коммерсантъ / купить фото
Фото: Анатолий Жданов / Коммерсантъ / купить фото
Фото: Анатолий Жданов / Коммерсантъ / купить фото
Фото: Анатолий Жданов / Коммерсантъ / купить фото
Фото: Анатолий Жданов / Коммерсантъ / купить фото
Стать странствующим художником Степану Эрьзе (1876–1959) пришлось во многом в силу исторических обстоятельств. Художественное образование он получил еще в дореволюционной России — в Московском училище живописи, ваяния и зодчества (МУЖВЗ), где одним из его наставников был скульптор Паоло Трубецкой. Затем по распространенной практике отбыл в Европу набираться опыта. Участвовал в VIII Венецианской биеннале, выставлялся в парижских Осенних салонах, но с началом Первой мировой вернулся на родину.
Послереволюционная лихорадка забрасывала его то на Урал, то на Кавказ, но везде царили хаос и неустроенность: материалов не хватало, и многие произведения приходилось ваять из цемента, со временем рассыпавшегося. В конце концов, получив разрешение Луначарского, Эрьзя отбыл в Аргентину через Париж. Здесь он провел 23 года, пока не затосковал по родине и, подобно другому скульптору-эмигранту, Сергею Коненкову, которого тоже называли «русским Роденом», вернулся в СССР, предварительно загрузив на пароход несколько тонн своих работ.
Большая часть произведений на выставках — на петербургской и московской — была создана именно в Южной Америке.
Вообще, проект готовили силами трех музеев, хранящих крупнейшие коллекции работ Эрьзи: Третьяковки, Русского музея и Мордовского музея имени Эрьзи, которому скульптор передал внушительную часть привезенных вещей. Остается только гадать, какой получится выставка в Саранске, но первые две части этой трехчастной саги кажутся весьма непохожими друг на друга, несмотря на во многом повторяющийся материал.
Во-первых, выставка в Третьяковке выглядит масштабнее: всего представлено более 80 работ против примерно 60 в Русском музее. Во-вторых, здесь эффектнее дизайн, выполненный в коричнево-зеленых «природных» тонах и охватывающий все пространство. А вот деление на разделы в Третьяковке весьма условное: «Проживание истории», «Заложник красоты» и «Лица мира». В творчестве Эрьзи совсем нет рассказа — «литературщины»: ему куда интереснее жест, нередко подражающий природному движению, как в знаменитой «Волне», которая изображает девушку, эффектно изогнувшуюся во сне. А еще его работы эмоциональны, порой до гротеска, как гримасничающий автопортрет, и действуют они тоже большей частью на дорациональном уровне.
В целом Эрьзя кажется продуктом своего времени: он продолжал линию, проведенную от Родена, Трубецкого, Коненкова, легко сочетавших модерн с архаикой, и сам тянулся к чему-то древнему, мифологическому.
Недаром еще в годы обучения в МУЖВЗ предпочел фамилии Нефедов псевдоним «Эрьзя», отражавший его этническую принадлежность: он был представителем мордовского народа эрзя. Южная Америка с ее богатейшим доколумбовым наследием погрузила его в совершенно особый мир. Здесь он чувствовал глухие колебания древности, проступавшие сквозь повседневный шум, и продолжал творить в мифопоэтическом ключе, иногда даже в духе магического реализма.
С деревом Эрьзя начал работать еще на Кавказе, но именно в Аргентине судьба подкинула ему необычный материал — кебрачо и альгарробо, невероятно твердые экзотические породы. Их мощные узловатые стволы часто становились частью композиции — пышной бородой, как у Льва Толстого, или копной волос. Совсем недавно в Пушкинском музее показали деревянные скульптуры Беатрисы Сандомирской — забытой художницы, тоже воздавшей должное архаике. Но ее авангардные «палеолитические венеры» больше напоминали статичных африканских идолов, а скульптуры Эрьзи полны движения, волнения, вихря. Видимо, такой же, вечно ищущей и неугомонной, была и душа их автора.