«Валерий Фокин поставил меня в сложное положение»

— Валерий Фокин впервые поставил спектакль в Театре наций, но прежде вы с ним работали много. Каково это — встретиться с режиссером спустя много лет?

— Пора уже признать, что Валерий Фокин — главный русский режиссер в моей жизни. Каждый раз, встречаясь с ним, я даже не то чтобы начинаю с нуля и не то чтобы оставляю в стороне привычные навыки и приспособления, но я словно ищу какую-то новую дверь. А потом ищу ключи к ее замку. Иногда получается лучше, иногда — хуже. Но сам поиск очень интересен. И уже потом я понимаю, как важен для меня был сам процесс — и как для артиста, и как для человека. Потому что материал, который мы с ним берем, меня подпитывает. Мы ищем вместе, и он сам не разрешает себе повторяться. Поэтому, когда мы с ним встретились спустя много лет после предыдущей совместной работы, мы оба волновались.

— Это Фокин предложил поставить «Смерть Ивана Ильича»?

— Да. Я прочитал — и ужаснулся, хотя и обрадовался. Сильнейший текст, но как же его сделать, особенно в театре? И тогда мы вместе пришли к идее создавать спектакль для камерного пространства, где можно провести почти лабораторный анализ ситуации.

— Обыватель скажет: на малой сцене актеру играть легче, потому что меньше энергии нужно, чтобы захватить внимание зала.

— Ничего подобного. Фокин поставил меня в очень сложное положение. Я вообще-то люблю характерные роли. И у Толстого достаточно материала про Ивана Ильича, чтобы «придумать» этого персонажа, используя какие-то детали — речь, костюм, грим и все, что связано с внешней стороной дела. Но режиссер сказал, что такой подход отменяется. Потому что важна суть, а все остальное будет мешать. Иван Ильич как голый человек, вернее, как сущность человека. То ли на сцене его тело, потому что у нас начинается с похорон, то ли это уже душа, которая от тела отделилась и лишилась всего земного. Присутствуют члены семьи героя и его сослуживцы, так что он все-таки обретает конкретные черты, но Иван Ильич все равно остается наедине с собой и анализирует несправедливость, а для него это смерть. Он считает, что не заслужил ее.

— Встреча с Толстым — событие для любого человека. И для актера тоже, особенно когда впервые выходишь с ним на сцену. Это действительно тот автор, который словно просвечивает всю твою жизнь?

— Владимир Набоков говорил, что «Смерть Ивана Ильича» — это произведение не о смерти, а о жизни. Герою ведь всего 45 лет, по нынешним меркам — совсем ничего. А Толстой хладнокровно и довольно беспристрастно рассказывает историю умирания, очень точно, практически на медицинском уровне описывает физиологические и духовные процессы, происходящие с уходящим из жизни человеком. С одной стороны, очень страшно, а с другой — разве это новость для кого-либо из живущих? Да, люди в повседневности избегают мыслей о смерти. И это совсем не вопрос веры в Бога или неверия. Мы и про героя повести точно не понимаем, верит он или нет.

А вот для Толстого Бог — это совесть. И его герой должен очиститься настолько, насколько оказывается необходимо для разговора с совестью. Когда это происходит, если верить Толстому, уходит боль, и смерть становится не страшна, потому что ее нет.

В это можно верить, можно не верить — вопрос глубоко личный для каждого. Но для меня, как для человека, все-таки здесь видится шанс на то, что мы называем светом — в конце этого тяжелейшего туннеля под названием жизнь.

— «Обыкновенную смерть» сыграли несколько раз в Москве, потом вы уехали на фестиваль в Колумбию, а перед «Ясной Поляной» прошли гастроли в Петербурге. Разные везде зрители. Как принимали?

— Не будет страшным спойлером рассказать — об этом уже написано в рецензиях, что я появляюсь перед зрителями, поднявшись из гроба. В России подавляющее большинство зрителей меня все-таки хорошо знает как артиста, поэтому некоторые из них при виде этой мизансцены, ну, так скажем, испытывают шок. Как будто их молотком по голове ударили. А вот в Колумбии, когда я «ожил», в зале раздался смех. Вообще-то и у Льва Толстого, и в инсценировке, и в нашем спектакле юмор есть. Но все-таки мы, артисты на сцене, были озадачены и растеряны, потому что минут двадцать после начала колумбийские зрители находились в состоянии, так скажем, смехового воодушевления. Мы, конечно, потом увели их в другие эмоции, увлекли драмой, серьезным разговором. А дело было в том, что в Латинской Америке совсем иное, чем у нас, отношение к смерти. Но главный итог наших гастролей все-таки не в том, что мы встретились с совсем новыми для нас зрителями и имели у них успех, а в том, что мы получили от продюсеров из многих стран, которые были на фестивале в Боготе, приглашения на следующие гастроли — было даже ощущение, что мы прорвали какую-то блокаду, которую ощущали последние годы.

— В эти последние годы произошли драматические события. Многие режиссеры, составлявшие высшую лигу профессии, сейчас не работают в России. А иных уже и нет… Cработали «социальные лифты»: режиссеры, находившиеся в тени авторитетов, выехали на свет. Кто к вам, на верхние этажи воображаемого театрального здания, приехал на этих лифтах?

— Сейчас на больших сценах, во всяком случае в московских театрах, ставят одни и те же режиссеры среднего поколения. Просто переходят из одного театра в другой. Для самих режиссеров это неплохо: они окрепли, нарастили профессиональные мускулы, почерк каждого стал узнаваем, внятен, много интересных спектаклей выходит… Но у театров стираются лица — везде примерно одно и то же. Театр наций много лет отличался тем, что работал с ведущими зарубежными режиссерами. Мы пытаемся эту линию продолжать, конечно, в рамках возможностей сегодняшней реальности. Например, молодой китайский режиссер Дин Итэн удачно дебютировал в России на сцене нашего театра — и теперь получает приглашения на постановки в другие российские театры.

— А новые интересные российские молодые режиссеры?

— Не буду называть фамилии, чтобы никого не забыть. Но есть про кого сказать. Вообще, у Театра наций имеется своего рода «инкубатор» — программа поддержки театров малых городов и их фестиваль. Через нее прошли многие молодые режиссеры, которые ставят спектакли в этих театрах: и сами опыта набирались, и театрам с ними было интереснее жить.

— Как раз совсем недавно закончился ежегодный Фестиваль театров малых городов. Когда-то вы решили, что его лучше проводить подальше от Москвы, там, где городским театрам интересно друг с другом, есть время для лабораторий и подробных обсуждений. В этом году фестиваль проходил в Сергиевом Посаде, максимально приблизившись к столице…

— Зато многие московские зрители, в том числе журналисты и блогеры, могли доехать до фестиваля и посмотреть конкурсные спектакли, что для региональных театров всегда важно. Тем более что с бюджетом сейчас непросто — и здесь решающую роль сыграла поддержка Министерства культуры и губернатора Московской области. Кстати, в этом году мы обновили команду организаторов фестиваля, и, по-моему, результаты не заставили себя ждать. Дискуссии оживились, и какие-то новые голоса стали слышнее. Да и решение жюри, которое возглавлял Никита Кобелев, сам довольно молодой режиссер, хотя уже худрук Александринского театра, оказалось непривычным — среди спектаклей малой формы главную награду не присудили вовсе, зато победителей в большой форме оказалось целых два: театры из Набережных Челнов и из Чайковского. Оба они по уже сложившейся традиции покажут спектакли-победители на сцене Театра наций в Москве.

— Фестивальное лето обещает быть насыщенным. Вы с некоторых пор активно занимаетесь еще и программой «Горький» — это же целая серия фестивалей, посвященных одному автору, как, кстати, и фестиваль «Толстой», открывающийся на днях?

— В этом году фестиваль искусств «Горький+» открывал летний фестивальный сезон в Казани, а московская часть пройдет в последние августовские выходные. Нам пришлось собрать две совершенно разные программы. В Казани афиша была более «классической» — со спектаклем-концертом «Бедные люди», в котором участвовали Юрий Башмет и его «Солисты Москвы», Юлия Хлынина и я, концертом солистов Большого театра, премьерой кукольного спектакля «Табор уходит в небо» Эльгиза Зайниева… В Москве программа будет иная, можно сказать, более экспериментальная: запишем подкаст, запустим остроумно сделанный аудиопроменад Кирилла Люкевича в парке Горького. Будет и турецкий «Дядя Ваня», и кукольные «Записки юного врача» из Белоруссии, и «Ромео и Джульетта» из Новосибирска, и много чего еще.

Могут спросить, при чем тут Шекспир, Чехов и Булгаков? Но тема этого года — «Горький и классики», что дало кураторам больше степеней свободы при отборе.

Мне особенно важно, что в разнообразной программе есть возможности опять же для молодых режиссеров придумывать что-то необычное, небанальное.

— В общем, и этот режиссерский «инкубатор» работает?

— Понятно, что не у всех одинаково складывается, но я вижу, как из еще вчера робких, не всегда профессионально оснащенных людей выросли состоявшиеся, ответственные режиссеры. Разумеется, далеко не все из них могут поднять большие сцены — говорю, конечно, не о малых городах уже, а о столицах. Но я все чаще думаю, что в этом есть знамение времени: сейчас самое важное должно происходить — и происходит-таки! — не в больших пространствах. Пришло время доверительного, можно сказать, интимного разговора со зрителем. Там легче найти единомышленников. Шоу и блокбастеры, сколько бы о них ни трубили, никакой ценности, по-моему, теперь не имеют, не ко времени они. Нам всем пришлось вернуться к подробностям, к поискам верных интонаций, к разговору вполголоса.

— Благо у Театра наций есть где разговаривать вполголоса.

— Моя отдельная радость — малая сцена и Новое пространство. Больше того, я вижу, как вообще в театральную жизнь возвращается студийность: актеры выпускных курсов театральных институтов не хотят расходиться, стремятся остаться вместе. Да, потом кураж у многих проходит. Родить студию можно, а вот развивать, выращивать сложнее. Но какие-то небольшие, новые театральные группы, чаще всего негосударственные, теперь становятся конкурентами гостеатров. В эти подвалы в переулках тоже приезжают «Майбахи» и «Мерседесы», и модные женщины, охочие до необычного, пробираются через дворы, зимой — по слякоти и снегу. Я тоже туда хожу, чему-то даже учусь. Всегда любил учиться.