Вхтонь

Шорт-лист «Большой книги» обозначил любопытную тенденцию: в русской прозе набирает обороты мода на экзотические названия: «Крууга» Лужбиной, «Тума» Прилепина, «Юдоль» Елизарова. Ловко ворвалась в этот список и дебютная книга «Всклянь» 45-летнего автора из Краснодара Николая Андреева. Сергей Чередниченко рискнул определить место дебютанта в современном литературном пространстве.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Полузабытое слово «всклянь» означает «полно до краев». И действительно, текст насыщен композиционной замысловатостью, сюжетными ответвлениями, а в плане содержания — изнуряющей жестокостью. Издательское определение жанра — роман в рассказах. 18 разнотипных рассказов монтируются в две сюжетные линии, выстроенные вокруг главных героев — московского журналиста Дмитрия (в детстве Диомида) и рязанского полицейского Максима.

Линия Дмитрия изложена в прямой хронологии. В первом рассказе он — подросток, отец вроде бы жив, но неизвестен сыну, пьющая мать работает в тульском кукольном театре режиссером и однажды просто исчезает, а Димка переезжает в Москву на попечение деда и бабушки. Всю последующую жизнь он тоскует по матери и безуспешно пытается преодолеть травму брошенности. Перипетии этой линии напоминают выпуск программы «Жди меня» на НТВ, но в финале не счастливая встреча, а сыновье проклятие на могиле матери.

Линия Максима раскручивается в обратной хронологии: от самоубийства во втором рассказе до встречи — в детстве — с ненормальным соседом, изготавливающим женские манекены из футбольных мячей.

Перипетии его жизни — набор историй из криминальной хроники, где он не благородный служитель правопорядка, а один из участников преступлений. В романе россыпь эпизодов, указывающих на причастность полицейского к группировке черных риелторов и банде педофилов.

Хронологический реверс линии Максима — не композиционная вычурность, а способ отзеркалить линию Димы: детство и взрослость героев в тексте разнесены на максимальное расстояние, но их смысловое тождество удваивает безнадегу. Общая банальность психологических ходов, бытовых обстоятельств и криминальных эпизодов компенсируется огромным композиционным напряжением. Начало каждого рассказа рождает непонимание — что и с кем происходит? А когда понимание приходит, возникает стереоскопический эффект умножения разнообразных проявлений зла.

Однако у этого эффекта есть и обратная сторона. Насилие и жестокость в книге настолько беспросветны, что становятся почти карикатурными. Андреев настолько педалирует мрак человеческих душ, что сопереживать героям невозможно.

Да и видит ли автор в своих персонажах живых людей? Кажется, что нет. Персонажи для него — марионетки в литературном театре жестокости.

Не люди как таковые, а их наваждения, измененные состояния сознания — вот главный предмет, который с кропотливым сладострастием препарирует автор. Коллекция наваждений обширна. Самый впечатляющий в этом плане рассказ «Леша затыкает дыру» — сюжетное ответвление линии Максима. Лешу в армии терроризировал увечный старшина, которого «наверное, гусеница танка однажды пожевала», а отец присылал письма с предупреждениями о том, что «американцы нанимают психоагрессоров. Работают с темными материями. Могут натравить сослуживца». Лешу комиссовали: «так и не стал мужиком» и не смог ментально вернуться в нормальную гражданскую жизнь. Бродил по улицам, срывал с прохожих предметы одежды, чтобы заклеивать ими трещины в стенах квартиры, из которых вылезали «голосящие твари». Последнюю дыру Алексей проделал сам — авторучкой в шее Максима, убеждавшего подписать некий договор на квартиру.

Особенно буйно расцветает литературное дарование Андреева в сценах, где описаны садомазохистские сексуальные практики. Эротика здесь не скатывается в пикантность, а наполнена трагикомичностью и даже фарсом. Во внесюжетном рассказе «Воровка» рязанская парочка Сергей и Сергея (девушка взяла такое имя, работая над диссертацией по Есенину) развлекаются отсылками к жизни и творчеству любимого поэта — легкими удушениями и реминисценциями: «Называй меня скверной. Что же я наковеркала!» Трогательные ребята.

Широк диапазон андреевской «жести». Но до непроглядных глубин лучших образцов этого направления не дотягивает: нет у него метафизики Мамлеева, острой злободневности Балабанова, монументальности Елизарова. Вот и получается не хтонь, а какая-то хтонька.

Коля Андреев. Всклянь.— М.: Альпина. Проза, 2026.

Сергей Чередниченко