«Никто не закладывает баснословные цены»

Резкий рост цены золота в 2025 году помог российским золотодобытчикам удержаться на плаву. В июне 2026 года золото подешевело до многомесячных минимумов, тем не менее котировки остаются на высоком уровне и аналитики не видят фундаментальных причин для резкой коррекции. О том, как ценовая конъюнктура влияет на российские компании, о растущих затратах, реализации новых проектов и управлении долгом “Ъ” рассказал президент холдинга «Селигдар» (MOEX: SELG) Александр Хрущ.

— Компании меняют стратегию в условиях высоких цен на золото. Это время для развития или все же нет?

— С точки зрения того, чтобы прямо сейчас использовать момент для развития, это, наверное, не самый подходящий вариант. Потому что все проекты в нашей отрасли довольно длинные. И хотя сегодня цены находятся на таком уровне, закладывать их в модели своего развития — тут надо быть очень осторожным. Насколько я знаю, все коллеги по цеху именно так и делают. То есть никто не закладывает какие-то баснословные цены.

Например, у нас бюджет этого года сделан из расчета 10,8 тыс. руб. за грамм, это примерно $3,9 тыс. за унцию. А моделирование мы вообще ведем на более низких уровнях — $3,3–3,4 тыс. Важно не то, что мы верим в такие долгосрочные цены, а то, что мы закладываем риски. Потому что горная добыча — это само по себе дело, в котором много рисков: геологических, технологических, регуляторных. Поэтому работать с маржинальностью 15% тут вряд ли получится. Плюс к этому любое развитие — это всегда большой CAPEX, большие вложения и долгий срок их окупаемости.

Бесспорно, высокая цена на металл и тем более растущая сказывается положительно. В любом случае это лучше, чем если бы цена была низкой. В нашей ситуации это позволяет реализовывать те проекты, которые мы уже начали.

— Высокая ключевая ставка, инфляция и крепкий рубль насколько осложняют положение?

— Наверное, будет неправильным рассматривать отрасль в отрыве от общего состояния российской экономики.

С учетом ряда моментов высокие цены на металл все равно не перекрывают те реалии, в которых находится отрасль.

В нашем случае очень выручает еще один фактор — фактор команды управления, наличия гибкости и скорости принятия решений.

— Как изменилась себестоимость добычи в последнее время?

— Себестоимость добычи изменилась очень серьезно.

Если посмотреть показатель Total Cash Cost (TCC; общие денежные затраты.— “Ъ”), который у нас раньше был ниже $1 тыс., сегодня это уже $1,5 тыс.

Но тут надо раскладывать по составляющим. Первое, что заложено в этот показатель,— это, конечно, переоценка валюты. Второе, бесспорно, инфляция. И как ее следствие (или как причина — тут как посмотреть) — рост заработной платы. Зарплаты выросли за последние полтора года примерно на 30%. Налоговая нагрузка тоже увеличилась. Вот так все и складывается.

— С 1 января 2025 года изменился расчет НДПИ — налог увеличился почти вдвое. Как это повлияло на экономику проектов, можно ли оценить потери всей отрасли?

— Слово «потери» звучит как-то негативно, для меня по крайней мере: как будто жили-жили, ничего не предвещало, и тут раз — потеряли. Нет, это данность. В нашем случае получается так, что у нас для этого есть источник на сегодняшний момент. Это, собственно, цена. Расчет НДПИ как раз привязан к цене золота — в своей части. Поэтому, если цена упадет, выплаты будут снижаться. В абсолютных цифрах для нас выплаты по НДПИ за прошлый год выросли более чем в два раза и составили 7,9 млрд руб.

Больше в нашем бюджете пришлось только на услуги подрядчиков, ФОТ и приобретение материалов и запасных частей для оборудования и техники. Оцениваем ли мы это как потери? Нет, мы считаем, что это налог и он должен уплачиваться. А если говорить о том, куда бы мы тратили, если бы его не было, то в нашем случае эти средства были бы инвестированы в развитие производств.

— Планы по развитию не откладываются?

— В нашем случае ничего не откладывается, потому что все наши текущие крупные проекты мы начали еще несколько лет назад. И потом, когда у нас как раз был рост цен, мы приняли решение, что будем их продолжать. Сложно ли это для бизнеса? Да, конечно.

Ставки, которые были, например, 22–25% годовых по заимствованиям,— это, конечно, не очень хорошо.

Нам приходится обслуживать такие заимствования и при этом находить варианты более дешевых денег.

— Чуть меньше года назад запустили фабрику «Хвойное» — большой проект в Якутии. В этом году планировали выйти на проектную мощность. На каком этапе сейчас проект?

— Сейчас мы в процессе пусконаладки. У нас она зарегистрирована в Ростехнадзоре, и мы движемся строго по этой программе. Руда у нас технологичная и понятная, мы это уже не раз говорили, потому что эта руда, по сути, та же самая, с которой мы работаем через дорогу, на месторождениях Нижнеякокитского рудного поля. На таких же рудах работают наши соседи рядом уже 40 лет. Поэтому никаких чудес, собственно, не происходит. Полный цикл уже работает, он понятен. Но про полноценную добычу пока, наверное, говорить рановато.

— О финансовых показателях тоже пока рано говорить?

— Это будут плановые показатели. Если говорить о самом проекте «Хвойное», то мы видим его окупаемость на горизонте трех-четырех лет. И кстати, для примера: мы запускали в том же Алданском районе Якутии фабрику на производственном комплексе «Рябиновый» в 2017 году, так она у нас окупилась за два с половиной года. Но тогда была другая налоговая ситуация, другая ситуация вообще. Так что здесь в принципе есть с чем сравнивать.

— Еще один крупный проект в стадии разработки — месторождение Кючус в Якутии с запасами 175 тонн, сейчас по нему идет технико-экономическое обоснование (ТЭО)?

— Оно уже сдано в государственные органы и находится там на рассмотрении.

— Уже понятно, какой объем инвестиций потребуется, какие сроки реализации?

— Цены меняются не только на золото, и в данном случае это даже не столько к бюджету относится. Цены очень сильно меняются на все: на комплектующие меняются, на логистику меняются, зарплаты меняются. Поэтому сейчас говорить о каких-то конкретных цифрах, наверное, преждевременно. Давайте дождемся утверждения ТЭО, дождемся, когда у нас выйдет pre-feasibility study (предварительное ТЭО.— “Ъ”), тогда перейдем уже к тому, что начнем реализовывать проект, а именно его финансовую часть. Вот тогда и можно будет называть более конкретные цифры.

Но при этом хочется сказать: сюрпризов в этом проекте мы не ожидаем. Все, что мы прорабатываем с нашими партнерами, в том числе иностранными, по технологиям — это Китай и Чили, куда наши специалисты неоднократно выезжали, смотрели, как все организовано на похожих месторождениях там. Это именно планомерная работа: все правильно оформить, закупить, привезти, смонтировать и запустить.

— В этом году строительные работы не начнутся?

— На сегодняшний момент у нас там идут работы как раз по инженерным изысканиям — под строительные нужды. Так что сами строительные работы в полном масштабе пока не начнутся, но какая-то часть монтажа, допустим каких-то помещений или сооружений, которые обслуживают строительство,— да, что-то будет.

— Вы работаете в труднодоступных местах Якутии. Как решается инфраструктурный вопрос и вопрос логистики, вывоза золота?

— Тут мы, наверное, вряд ли будем оригинальны, если говорить про вывоз добытого золота. Все делается специализированными компаниями — у них есть лицензии, их деятельность застрахована. Если говорить про Якутию, где у нас происходит около 90% всей добычи по группе, то мы сейчас сконцентрированы рядом с городом Алдан. Туда приходит асфальт, там проходит федеральная трасса «Лена», и туда же приходит железная дорога. Поэтому каких-то серьезных проблем с логистикой здесь нет.

Вопросы есть с энергетикой, например. Потому что всегда, конечно, предпочтительнее работать на электроэнергии, которая производится и поставляется организованно, а не генерируется собственными дизельными электростанциями или какими-то другими способами. В каждом конкретном случае вопрос решается по-разному. Где-то мы за свой счет строим линии электропередачи, где-то нам их подводят, где-то нас снабжают газом, если есть такая возможность. Но это не какой-то фатальный вопрос, что ничего нет и надо что-то придумывать.

У нашей страны, честно говоря, накоплен огромный опыт. Бессменный председатель Союза старателей Виктор Иванович Таракановский, когда был директором прииска «Кулар», оставил предприятие, которое работало в сложнейших северных условиях. По сути, в итоге был создан целый город-поселок, который жил и летом, и зимой. И это, кстати, было примерно в том районе, где у нас будет находиться Кючус. Все жило, работало. Так что опыт есть, и мы здесь точно не первопроходцы.

— У вас, насколько я знаю, на месторождении должна была быть малая атомная энергетика.

— Да, предполагается, что на Кючусе должна быть станция малой мощности.

— Но ее нет. В чем сложность?

— Сложность в том, что действующих таких станций на сегодняшний день нет. Есть плавучие станции — они работают, они снабжают. Я здесь не могу сказать, в чем именно сложность. Даже при наличии атомной электростанции и даже когда она будет построена, у нас в любом случае должна быть резервная генерация, которая сможет ее заместить в любой момент. Потому что процесс золотодобычи — он непрерывный, 24 часа в сутки, 7 дней в неделю, 365 дней в году, он не останавливается. Поэтому электричество нужно все время. Так что в любом случае должен быть резервный источник.

— Какой будет источник на Кючусе?

— Мы рассматриваем различные варианты электрогенерации — от собственной организации процесса до привлечения сторонних организаций. Как только «Росатом» завершит строительство, мы будем подключаться и работать. Потенциальным потребителем является не только «Селигдар», но и другой бизнес, а также в целом республика. Создана рабочая группа — в нее входят и федеральные министерства, и региональное правительство, и «Росатом» в лице своих подразделений, которые как раз станцией занимаются. И там идет своя работа.

— В 2025 году чистый долг «Селигдара» вырос на 77%, до 144 млрд руб., показатель «чистый долг/EBITDA» достиг почти 4x. Видите какие-то риски с обслуживанием долга, угрозы технического дефолта?

— Начнем с последнего вопроса. Вероятность технического дефолта на сегодняшний день отсутствует. Наш кредитный портфель состоит из займов, номинированных в золоте, рублевых займов и инструментов ЦФА (цифровые финансовые активы.— “Ъ”). Первые делятся на банковские займы и выпуск наших золотых бондов. А рублевые, в свою очередь, делятся на банковские кредиты и займы под рублевые облигации. Отдельно — инструменты ЦФА, которые в части покупки золота на рынке уникальные.

И вот из этих показателей как раз и складывается наша долговая нагрузка. Один из них — золотой — имеет определенную специфику, связанную с переоценкой долга, которая в связи с ростом цен на металл менялась только в одном направлении. Наши заимствования в золоте составляют около 6 тонн, при переоценке на 1 тыс. руб. за грамм получается 6 млрд руб.

— Такая высокая волатильность этой части заимствований не создает дополнительные риски? Если да, как ими управлять?

— В нашем понимании не создает. Но давайте представим, что она их создает, и перейдем к вопросу, как этими рисками управлять.

Первый постулат: золотые займы у нас все-таки под процентные ставки около 5% годовых. Если мы еще недавно жили по рублевым ставкам 22–24% годовых, а сейчас, наверное, по ставке ключевая плюс 3,5–4 п. п., то это все равно 18% годовых. Тоже довольно большая величина. Поэтому если мы посмотрим на денежный поток от выплаты процентов, то увидим следующее: в моменте, платя 5%, даже если цена золота выросла в два раза (для простоты счета), то за рубли, привлеченные тогда, мы платим 10% годовых. А это в два раза меньше, чем рыночные денежные ставки.

Дальше — вопрос переоценки. Она бумажная, пока не закрыта. «Закрыта» — значит, заем не возвращен. И только тогда будет реальное выбытие денег и можно говорить об отрицательном потоке, но если в этот момент вы делаете такое же заимствование в золоте, никакого оттока не случается. Управление здесь такое: первое — продлевать эти заимствования, второе — по денежному потоку от выплат они дают лучшие результаты. Особенно хорошо это было видно, когда ставки были 22–24%, мы платили условные 10%, а на самом деле даже меньше.

Теперь о том, что происходит сейчас. Мы видели цену 13,5 тыс. руб. за грамм. А сегодня цена приходит где-то к 10,5–10,6 тыс. руб. Это означает, что наш кредитный портфель переоценится вниз примерно на 12 млрд руб. и даже больше. Вот так это и работает, и это является естественным хеджем. Более того, хеджем, у которого есть основа. Потому что мы заимствуем в том, что сами производим.

Если бы мы выращивали пшеницу, то, наверное, была бы более сложная модель, которая зависела бы от ряда факторов, начиная от макроэкономических и заканчивая урожайностью и погодными условиями. В нашем случае мы заимствуем в том, что можем вернуть. И обслуживаем это на непрерывном производстве — как мы говорили, ежедневно, ежегодно, постоянно. Поэтому большого риска мы здесь тоже не видим.

Теперь о ковенантах. Если посмотреть на нашу отчетность, мы скрупулезно отслеживаем и максимально открыто раскрываем эти показатели. Наши ковенанты выстроены с учетом требований банков-партнеров. Текущие показатели далеки от предельных значений. Запас там еще хороший.

— Вы в 2025 году начали выпускать ЦФА, в чем видите привлекательность этого инструмента?

— ЦФА — это, по сути, аналог облигаций. Если разбирать профессионально, то, конечно, найдется много аргументов, что это не так. Но если абстрагироваться, в общем все похоже. И у ЦФА есть преимущество, которое, в свою очередь, похоже на все подобные инструменты заимствования. В чем? Он проще. Проще в выпуске. Проще в обращении. За счет чего? За счет того, что там все автоматизировано. Все учитывается быстро, понятно, без какого-то, условно говоря, человеческого фактора. То есть все на алгоритмах, которые работают и в принципе не допускают ошибок на сегодняшний момент.

Наша стратегия в данном случае — участвовать в этом. Для чего? Чтобы понимать, как это работает. В конечном счете мы хотим идти дальше — не только в направлении выпуска ЦФА, как рублевых, так и номинированных в золоте. Дальше есть УЦП — утилитарные цифровые права. Назовем упрощенно их аналогом складских расписок, только в электронной форме. В общем, это очень большой пласт инструментов.

— Какие у вас ожидания по рынку золотодобычи на ближайшую перспективу?

— Во-первых, это истощение запасов. Этот фактор толкает вверх стоимость добычи золота. Золотодобытчики ищут новые технологии, которые требуют больших затрат. Средние значения TCC среди мировых производителей растут и уже составляют $1,8–2 тыс. за унцию. Таким образом, цена продажи ниже уровня $2,3–2,4 тыс. просто не может быть. Если упадет, бизнес перестанет добывать, что спровоцирует дефицит и так далее. Еще один фактор — мировая политическая и экономическая ситуация. Металл остается волатильным, но общий тренд все равно говорит о росте цены, который опережает инфляцию.

Интервью взяла Полина Трифонова