«Роль уголовного адвоката не в том, чтобы запретить бизнесу принимать решения»

Пока топ-менеджмент крупного бизнеса продолжает жить в иллюзии безопасности, уголовное право фактически перехватило у корпоративных юристов контроль над оценкой коммерческих сделок. Партнеры АБ «Романов и партнеры» Сергей Романов и Марина Барабанова рассказали “Ъ”, почему пренебрежение цифровой гигиеной губит не только предпринимателей, но и их консультантов, как смартфон, забитый неудаленной перепиской и фотографиями документов, может заменить правоохранителям месяцы оперативной работы и почему превентивный аудит уголовных рисков сегодня эффективнее любого комплаенса.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

— Насколько крупный бизнес сегодня уязвим перед силовым давлением и правда ли при наличии конкретной задачи правоохранительные органы могут привлечь к ответственности любого, даже самого добросовестного предпринимателя?

СЕРГЕЙ РОМАНОВ: Да, и большого труда это, увы, не составляет, ведь чем крупнее предприятие, тем больше у него контрагентов и многоступенчатых сделок. Бизнес-процессы в сегменте high market сложны и замысловаты, а топ-менеджеры привыкли быстро принимать решения: они смотрят презентации, оценивают маржинальность, считают будущую прибыль и решают: «Берем!», а дальше, как говорится, «война план покажет». О потенциальных уголовных рисках на этом этапе не задумывается почти никто, и в итоге при желании силовикам всегда есть за что зацепиться, поскольку между тем, как ситуацию видит бизнес, и тем, как ее видит следователь, возникает разрыв. Бизнес говорит: «Мы принимали решение исходя из экономического смысла». А ему отвечают: «Нет, мы видим в этом другую конструкцию и иной умысел». И дальше начинается спор не столько о фактах, сколько о том, какую интерпретацию этим фактам дать.

— Если «универсальной таблетки» от уголовного преследования не существует, то на какие превентивные меры бизнесу стоит обратить внимание в первую очередь?

МАРИНА БАРАБАНОВА: Юриспруденцию часто сравнивают с медициной, но врачебный подход «выполните эти десять пунктов, и все будет хорошо» в бизнесе не работает — каждого клиента и каждую компанию нужно проверять на наличие рисков в индивидуальном порядке.

Если все-таки попытаться найти универсальную «страховочную таблетку», то я бы однозначно начала с соблюдения принципов цифровой гигиены и кибербезопасности. Потому что наряду с признанием вины, которое в российском уголовном процессе до сих пор считается «царицей доказательств», второй такой «царицей» сегодня становится собственный смартфон доверителя. Люди сами документируют свои преступления, а опытные предприниматели до сих пор допускают детские ошибки — к примеру, люди обсуждают рабочие вопросы в мессенджерах и даже включают автоудаление, при этом делают скриншоты переписки (чтобы важное не затерялось), и все это годами хранится в библиотеке фотографий смартфона. Там же хранятся и фотографии документов, давно предусмотрительно отправленных в шредер.

С. Р.: Или взять классическую историю с откатами при распределении контрактов крупных госструктур. Мы регулярно находим в изъятых материалах рабочие файлы, где, помимо белой логистики в самом конце, без каких-либо эвфемизмов, прямо в процентах или цифрах, расписаны «комиссионные» вознаграждения конкретным должностным лицам, порой даже с указанием их фамилий. Люди годами копят на себя компромат, покупают телефоны с памятью объемом в 1 ТБ, потому что память забита, и никогда ничего не удаляют. А о том, что они имеют законное право никому не предоставлять пароли от своих устройств, большинство даже не догадывается. Правоохранителям уже не нужно ходить за кем-то пешком или ставить телефоны на прослушку, как было еще каких-то десять лет назад. Сегодня им достаточно получить доступ к гаджету — и они знают о человеке абсолютно все.

— Но ведь бизнесмен может идеально настроить собственную кибербезопасность. Разве это гарантирует защиту, если переписка сохраняется на устройствах его контрагентов или сотрудников?

С. Р.: Здесь и кроется главный подвох: лично вы можете быть трижды аккуратны, но, если ваши сотрудники, родственники или партнеры не соблюдают цифровую гигиену, ваши усилия обнуляются.

Более того, под удар могут подставить (и попасть сами) внешние консультанты. Представим стандартный кейс: юридическая фирма сопровождает крупную сделку купли-продажи актива. Продавец — серьезный занятой человек — выдает доверенность юристу, тот подписывает документы, сделка проходит идеально, все довольны. Спустя время приходят люди в погонах и заявляют, что истинный умысел сделки был криминальным — например, целью являлся вывод активов в пользу аффилированного лица по завышенной стоимости. А поскольку юристы одной и той же консалтинговой компании для удобства и скорости технически сопровождали обе стороны сделки (что в гражданском обороте при отсутствии спора дело вполне обычное), следователь выстраивает свою логику: «Если у вас общие юристы — значит, вы одно целое, организованная группа лиц по предварительному сговору». Силовики забирают телефоны юристов, находят там рабочие документы, согласование кандидатур для сделки и трактуют это как неопровержимое доказательство сговора. А затем юристам предлагают стать «хорошим свидетелем или плохим обвиняемым»: «Либо вы помогаете следствию доказать преступность намерений своих клиентов, либо настаиваете на их добросовестности и усаживаетесь вместе с ними на скамью подсудимых».

— Послушав такие истории, любой разумный предприниматель должен первым же делом нанять сильную команду уголовных адвокатов. Насколько наш российский бизнес осознает необходимость превентивной защиты?

М. Б.: Это осознание только начинает приходить, и, как правило, приходит вместе с уголовными делами. Роль уголовного адвоката не в том, чтобы запретить бизнесу принимать решения, но предприниматель, будто исторически испытывая суеверный страх, воспринимает нас не как инструмент превентивной защиты, а как предвестника беды — мол, «если что-то случится, мы вам позвоним, а пока лучше держаться от вас подальше»,— и обрастает сильными корпоративными юристами, живущими в «розовом пузыре» комплаенса. Они заточены на то, чтобы документы соответствовали действующему законодательству, но упускают из виду понятийный подход силовиков. В качестве наглядного примера можно привести Налоговый кодекс РФ, который законодательно не запрещает дробление бизнеса, но налоговики и следователи смотрят на это иначе и запрещают дробление понятийно: «Вы раздробили бизнес на три компании исключительно с целью ухода от налогов, значит, это ст. 199 УК РФ (уклонение от уплаты налогов.— “Ъ”)». И подобных примеров, только менее очевидных, встречается множество.

С. Р.: Когда мы заходим в проект и начинаем общаться с менеджментом, то часто слышим подобные фразы: «Вы для нас как экипаж с другой планеты, мы говорим на разных языках и не понимаем вашей логики». Корпоративные юристы привыкли к красивым юридическим конструкциям — но загвоздка в том, что оценивать их действия будет следователь. И давайте нарисуем его портрет. Это молодой парень, вчерашний выпускник вуза. Он безвылазно сидит в своем рабочем кабинете, о «предпринимательской деятельности» знает только из курса гражданского права — и этот же следователь «учит» человека с миллиардным состоянием вести бизнес, оценивает его управленческие решения и коммерческие риски. Дальше дело попадает в суд, где нет людей, окончивших бизнес-школы, вдохновленных успехами Стива Джобса и Уоррена Баффетта, и ваш предпринимательский риск они оценивают по-своему. И именно они дают окончательную оценку тому, на что были направлены управленческие решения и какие цели были у коммерческих сделок. Что будет дальше, представить несложно.

Поэтому уголовное право — это «новый черный», новая «корпоративка». По сути, уголовные адвокаты сегодня выступают единственным проводником и переводчиком между миром бизнеса и миром силовиков, реальность которого предприниматели часто отказываются принимать вплоть до самого момента ареста.

— Как выстраиваются ваши отношения с инхаус-юристами компаний? Видят ли они в уголовных адвокатах конкурентов или, наоборот, союзников?

С. Р.: Опытные инхаус-команды, с которыми мы работаем по 10–15 лет, видят в нас главных союзников. Они не конкурируют, а с удовольствием делят с нами ответственность. Чуть возникает сомнительная ситуация, они звонят нам с просьбой взглянуть на риски и оценить, насколько с нашей точки зрения потенциально опасна та или иная схема.

Предотвратить проблему всегда дешевле, чем разгребать ее последствия — проще заплатить уголовному адвокату за аудит рисков на старте проекта, чем потом тратить миллионы долларов и годы жизни, пытаясь выйти из СИЗО. К сожалению, культура превентивной защиты у нас массово не привита, а жизнь не кино: в фильмах часто показывают чудеса про судебные победы адвокатов, но в реальной жизни, если правоохранители уже всерьез заинтересовались, адвокату крайне сложно переломить ситуацию.

М. Б.: Чтобы понять, есть ли в действиях бизнеса состав преступления, мы всегда упрощаем ситуацию до базовых формул уголовного права. Например, мошенничество — это хищение, а у хищения есть четкие признаки: противоправность, безвозмездность, причинение ущерба и так далее. Если формально все признаки усматриваются — состав есть. И силовики мыслят очень прямолинейно. Если предприниматель покупает участок земли за 100 млн руб. при его кадастровой стоимости в 10 млн руб., потому что понимает, что после застройки заработает миллиард, следователь видит только одно: «Купил за 100 то, что стоит 10. Разницу украл». И дальше начинается уголовное дело.

— В уголовной защите ключевой актив — это доверие. Как вы балансируете между демонстрацией экспертизы и адвокатской тайной и как выстраиваете отношения с клиентами, которые привыкли все контролировать, но внезапно оказались в уязвимом положении?

С. Р.: Для нас адвокатская тайна — это не подлежащий обсуждению, абсолютный приоритет, и это работает на нас. Недавно был показательный случай: мне написал потенциальный клиент, которому требовалась консультация по ст. 159 УК РФ. Он сразу начал расспрашивать, есть ли у меня опыт ведения громких дел, схожих с кейсами Аяза Шабутдинова и Елены Блиновской, а в конце попросил скинуть ему материалы моих прошлых аналогичных дел». Я ответил вопросом: «Хотели ли бы вы сами, чтобы в будущем я делился материалами вашего кейса с другими доверителями?» Его реакция была мгновенной: человек в следующей же строчке подтвердил время звонка. Парадокс в том, что на старте общения клиенты действительно хотят увидеть подтверждение твоей «крутизны» и успешного опыта, но, когда ты жестко и принципиально обозначаешь границы конфиденциальности, это работает как лучшая реклама. Доверитель сразу понимает: этому адвокату можно рассказать все и завтра эта информация не утечет в публичное пространство.

М. Б.: Что касается клиентского пула, то клиентов «с улицы» у нас практически нет и 99% людей приходят по личной рекомендации. Если на первой встрече я чувствую со стороны человека недоверие или сомнение, то сразу говорю: «Вам нас порекомендовал Х. Вы ему доверяете? Если да, мы работаем по нашим правилам. Если же нет — продолжать разговор бессмысленно и вам лучше найти другого адвоката, которому вы сможете полностью доверять».

И это принципиальный момент. Адвокат часто вынужден говорить клиенту неприятные вещи, которые требуют сломать привычный уклад его бизнеса или жизни. А предприниматели склонны сопротивляться давлению по своей природе, и заставить их сделать то, что необходимо для их же безопасности, можно только в одном случае: если ты являешься для них непререкаемым авторитетом.

— Уголовные процессы в России могут тянуться годами. Как вы справляетесь с эмоциональным выгоранием и насколько глубоко адвокат должен погружаться в личную историю доверителя?

М. Б.: Эмоционально отходить от процесса бывает очень тяжело. Специфика нашей работы такова, что, защищая людей годами, мы невольно прикипаем к ним, ведь уголовный процесс — это часто сверхдлинная дистанция. Например, прямо сейчас бюро ведет проект, в котором мы уже более десяти лет. В апреле этого года по нему официально истекли сроки давности привлечения к уголовной ответственности, но дело пока не прекращено. Был и другой прецедент-рекордсмен: мы зашли в процесс в 2014 году, сроки давности там также истекли, но доверитель не был согласен на прекращение уголовного дела по нереабилитирующим основаниям. За время судов он, к сожалению, скончался, но мы продолжили бороться, пытаясь довести дело до конца уже после его смерти и реабилитировать его имя. Не включаться в такие истории лично просто невозможно.

— В последние годы мы наблюдаем в отношениях государства и крупного бизнеса мощные сдвиги: от жестких налоговых доначислений до перераспределения активов. Как бы вы оценили эту новую реальность?

С. Р.: В определенной степени, будем честны, это и камень в огород самих предпринимателей, поскольку в какой-то момент многие из них просто заигрались, как сказал один уважаемый мною человек — «перепутали политику с коммерцией» и перестали уважать и учитывать интересы государства. А власть сегодня говорит практически в открытую: «Господа, вы заработали свои миллиардные состояния в том числе и за счет ресурсов этой страны. И сегодня, в сложный геополитический период, неплохо бы отдать «десятину»».

Второй сигнал, который государство посылает бизнесу: «Если вы зарабатываете здесь, а прибыль выводите за рубеж — вы вредите стране, и при таком поведении активы будут изыматься». И, судя по всему, государство готово пойти на то, чтобы заменить сверхэффективных, но нелояльных частных управленцев на даже менее эффективных государственных менеджеров — просто потому, что от вторых для страны в текущих условиях будет меньше вреда. Многие крупные бизнесмены, даже оказавшись под угрозой уголовного преследования, до сих пор отказываются осознавать эти новые правила игры — но осознать их рано или поздно придется.

Своих доверителей мы не призываем бороться с судебно-следственной системой — это лишено смысла и перспективы, мы призываем осознать фактическое ее состояние, принять ее критерии оценки и действовать исходя из существующих реалий. Тогда любое столкновение с ней будет куда менее болезненным.

Беседовала Юлия Карапетян