Сказка — шум, да в ней намек

Концертный сезон в Доме культуры ГЭС-2, проходивший под девизом «Коллективные действия», завершился эффектной программой, озаглавленной «Шум и ярость». Булез-ансамбль под управлением Федора Леднева и скрипач Даниил Коган исполнили опусы Лахенманна, Христу, Эрнста и Сен-Санса. Над природой комического и трагического, раскрывавшейся на концерте в виде музыкальных пародий и эффектного хеппенинга, размышляет Гюляра Садых-заде.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Название программы отсылало к знаменитому роману Уильяма Фолкнера, который, в свою очередь, отсылается к горькой фразе главного героя «Макбета»: «Жизнь — сказка в пересказе глупца; она полна трескучих слов и ничего не значит». В другом варианте перевода эта же фраза Шекспира звучит иначе: «Жизнь — сказка, рассказанная идиотом, полная шума и ярости и не значащая ничего».

Шума и ярости на концерте и впрямь оказалось с избытком. Начиная с шумного и преувеличенно бравурного Marsche fatale Хельмута Лахенманна и заканчивая веселым, праздничным финалом из шуточной «Зоологической фантазии» Камилля Сен-Санса «Карнавал животных», составленной из остроумных музыкальных пародий на черепах, слонов, кур и петухов, кукушки, аквариумных рыбок, львов и антилоп, включая особый вид фауны — пианистов. Только одна пьеса — знаменитый «Лебедь» — написана со всей серьезностью, без усмешки, и только ее автор разрешил публиковать при жизни.

Но центральным событием концерта стал безумный и яростный хеппенинг греческого композитора и философа Яниса Христу (1926–1970) «Анапарастасис III: Пианист», придуманный и воплощенный в 1968 году. Этот опус стал последним в ряду подобных перформансов Христу, в которых автор развивал понятие «метапрактики» — когда музыкант делает нечто, что выходит за рамки академического музицирования: кричит, плачет, размахивает руками или играет на инструменте, соединяя это с некими перформативными действиями. Элемент театральности, представления выходит в подобных опусах Христу на первый план и требует от исполнителя умения входить в сценический образ, транслировать свои состояния окружающим и совершать довольно сложные пластические действия.

Началось все с того, что с разных сторон на авансцену вышли сначала Федор Леднев, направившийся к дирижерскому пульту неуверенной заплетающейся походкой, затем и Даниил Коган, закатив глаза под брови и всячески изображающий впавшего в транс пианиста.

Сомнамбулически блуждая между пультов, Коган наконец добрался до рояля, вожделенного предмета его мечтаний, любви и устремления. То, что последовало за этим, сначала казалось смешным: Коган хотел коснуться клавиш — и не мог; руки пианиста не могли прийти к согласию, одна страшилась клавиатуры, другая с силой принуждала ее шлепнуть по клавишам всей пятерней. Этот страх инструмента, знакомый многим музыкантам, это личное, интимное отношение к инструменту — сродни любви, боязливой и робкой — транслировалось перформером в серии все более экзальтированных и яростных действий. Коган пытался поцеловать рояль, ощупывал его со все возрастающей страстностью, приникал к нему всем телом. В конце концов он уже валялся под роялем и чуть ли не грыз зубами его фигурные ножки, завывая, стеная, громко с придыханием дыша. Все эти действия всячески поддерживали музыканты ансамбля и сам Леднев.

Смысл происходящего открылся не сразу: на наших глазах совершалась мистерия трагического, экзистенциального одиночества, отчуждения человека, принципиальной невозможности любой коммуникации на примере взаимоотношений пианиста и его возлюбленного инструмента.

И вдруг то, что поначалу казалось смешным и нелепым, дурацкой шуткой «в пересказе глупца», постепенно переросло в нечто подлинное, предельно эмоционально насыщенное, вовлекая присутствующих в акт сопереживания.

Даниил Коган, которого все знают как академического серьезного музыканта, в роли перформера был бесподобен, открывшись публике совершенно неожиданной стороной. Но и как скрипач-солист он оказался чрезвычайно хорош, исполнив запредельно сложную, виртуозную пьесу Генриха Вильгельма Эрнста «Последняя роза лета», в которой автор пытался перещеголять самого Паганини. «Интродукция, тема и вариации на ирландскую песню» — так в точности назывался опус, где невероятные пассажи, двойные ноты и запредельный темп являются настоящим вызовом для исполнителя. И Коган справился с этими вызовами блестяще.