Бедствие покажет

В пермском ДК Солдатова танцевальная труппа musicAeterna и тенор Кирилл Нифонтов под романсы Рахманинова сыграли спектакль «Землетрясение» в постановке знаменитого норвежца Йо Стрёмгрена. Одно из главных событий Дягилевского фестиваля оценивает Татьяна Кузнецова.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Йо Стрёмгрен — режиссер и хореограф с мировым именем — комбинирует все со всем всю свою жизнь: за 30 лет критики и теоретики устали подыскивать ему аналоги в современном театре.

В котле спектаклей Стрёмгрена перемешаны танец, пантомима, пение, реплики сочиненного текста, кинематографически крупные планы — рецепт один, а результаты радуют сочетанием узнаваемости и неожиданности.

Действие его «историй из жизни» протекает в замкнутом социуме и непременно в интерьере, будь то «Монастырь» или «Госпиталь», покорившие Москву в разудалые нулевые.

В «Землетрясении» это подвал городского дома со всеми положенными ему коммуникациями вроде гигантской трубы вдоль рампы. Пережидающие в подвале бедствие жители окрестных домов зазвали сюда певца с концертмейстером, чтобы скрасить тягостное ожидание. Певец — вероятно, тоже из местных — спускается прямо в толстовке и трениках и отнюдь не в приподнятом настроении: опоздавшую пианистку встречает кислой гримасой, оживившихся зрителей приструнивает шиканьем. И райским тенором разливает «Сумерки» Рахманинова.

Это не реверанс российской публике. Йо Стрёмгрен включает наши шлягеры чуть ли не в каждый второй спектакль. Еще 25 лет назад в интервью обозревателю “Ъ” он объяснил это так: «Когда слушаю музыку русскую, создается впечатление, что Советский Союз — это что-то такое далекое и такое большое, и почему-то возникает ностальгия».

В «Землетрясении» 14 камерных вокальных пьес Рахманинова образуют смысловой стержень спектакля. На сей раз записной рассказчик Стрёмгрен связной истории не придумал, да и самих персонажей слишком много, чтобы можно было наделить каждого собственной биографией.

Режиссер-хореограф задал «предлагаемые обстоятельства», поместив их на несколько танцевальных «опор» и прослоив действенными пантомимными мизансценами, толково двигающими действие к относительно благополучному финалу.

В результате получился коллаж сцен — комических, драматических, гротесковых. Женские типажи проявлены ярче: претенциозная дама, «синий чулок», пацанка, романтичная девица. Среди мужчин можно опознать богемного художника, работягу, делягу, студента.

Романсы действуют на всех по-разному: дамы (даже оторва в рваных шортах) норовят потанцевать нечто возвышенное: выкидывают арабески и по-лебединому взмахивают руками.

Мужчин выкидывает на «романтику», и, поскольку женщин положено носить на руках, тут очень кстати приходится типичное для Стрёмгрена многофигурное адажио, в котором партнеры передают партнершу с рук на руки, то вздымая в верхних поддержках, то «неловко» путаясь в ее конечностях.

Певца эти «танцульки» злят — не так надо слушать музыку. Раздраженный, он устраивает себе перекус шоколадкой «Аленка» и чаем из термоса. Концерт то и дело прерывается грохотом и сыплющейся сверху пылью, что отнюдь не вызывает паники — люди привыкли жить в экстремальных обстоятельствах.

Вспышки массового брутального танца распадаются на одиночные мини-монологи, тревожные телефонные звонки разряжаются очередной романсовой задушевностью, объединяющей маленькое сообщество.

И даже найденный в подвале труп (Стрёмгрен без черного юмора не Стрёмгрен) не ломает течения жизни: поужасавшись, его с должной печалью запаковывают в чехол от рояля и прячут в ящик — с глаз подальше.

Как и все катаклизмы, землетрясение в конце концов завершается: все выскакивают из подвала, даже «труп» оживает — стуком из ящика и заканчивается спектакль. Своей непривычной легкостью он оставил в некоторой оторопи не только зрителей, но, кажется, и танцовщиков. Они по привычке старались танцевать «в полную ногу», пытаясь доказать себе и публике важность и серьезность происходящего. И лишь прекрасный пластичный тенор Нифонтов оставался раскованно-непринужденным, интуитивно прочувствовав эстетику ироничного, но жизнелюбивого норвежца.