«Мы видим второе дыхание космонавтики»

Нынешний год — юбилейный: 65 лет назад впервые в мире человек отправился в космическое пространство, и это был наш, советский человек, Юрий Гагарин, имя которого сегодня знает весь мир. С чем пришла к этой дате наша страна? Каковы планы и перспективы российской космонавтики? Можно ли сказать, что космос теперь не наш приоритет? Где Россия лидирует? Обо всем этом — в интервью с директором Института космических исследований РАН академиком Анатолием Петруковичем.

Русская планета

— Анатолий Алексеевич, сейчас мы были в вашем замечательном Музее космической науки, где большинство экспонатов — советские космические аппараты: тех времен, когда наша страна была «впереди планеты всей». А как сейчас?

— Процесс создания космической техники не такой быстрый, как хотелось бы. Например, срок создания спутника — годы, а если сложный научный спутник — это может занять и десять лет. Сначала десять лет придумываете проект, доказываете всем, что он нужен, еще десять лет реализовываете, потом десять лет пользуетесь результатами. Это цикл жизни научного проекта. У нас на выставке есть и современные экспонаты, просто их мало на фоне 60-летней истории развития космонавтики. Хотелось бы больше запускать научных космических аппаратов. Но космические бюджеты США или Китая в десятки раз больше российского. Невозможно на каждый зарубежный спутник запускать свой. Любая страна выбирает приоритеты, а все остальное добирается в международной кооперации.

Сейчас в космос улетает то, что начинало создаваться в десятые годы. Это не то что мы вчера получили финансирование, а сегодня уже запуск. Есть разные, в том числе политико-экономические, сложности, санкции. Но если мы сейчас трезво посмотрим на российскую космическую программу, то увидим и пилотируемую космонавтику, сопоставимую с лучшими зарубежными вариантами, и навигационную систему ГЛОНАСС — единственную космическую систему, которой пользуется каждый обычный человек несколько раз за минуту. Правда, все уже забыли, что любая навигация в смартфоне — это сигнал из космоса. Есть спутники связи, спутники зондирования Земли, немного научных спутников. Да, хотелось бы больше, но это было связано и с нехваткой финансирования. Мы надеемся, что в новом национальном проекте «Космос», который получил достаточное финансирование по многим направлениям, в том числе и научным, и прикладным, будет реализовано большее количество проектов.

— Вы уже начали работу по этому национальному проекту?

— Да, это проекты запуска примерно 2030 года. Начали работать и по миссии на Венеру, где запуск намечен на 2036 год. Там более длинный срок подготовки, потому что это более сложный проект.

В мире сейчас бум космонавтики, сравнимый только с 1960–1970-ми годами. Мы видим второе дыхание космонавтики и по количеству запусков в мире, и по количеству спутников, и новых игроков, в том числе частных компаний, выходящих на рынок, и по количеству новых ракет. Ракеты всегда были самой консервативной частью космической техники. Сейчас все частные ракеты, которые хоть раз взлетели, невозможно даже упомнить. Национальный российский проект отвечает на эти вызовы в тех финансовых возможностях, которые у страны есть.

— В вашем музее висит плакат о возвращении лидерства России в исследовании Венеры. Вы действительно считаете, что это получится?

— Что такое лидерство России в исследованиях Венеры? Это советская космическая программа, которая была реализована в 1970–1980-е годы. Только официальных номерных «Венер» было 16, плюс еще два аппарата к комете Галлея летели через Венеру. Это первые и до сих пор единственные посадки: никто из других стран больше не работал на ее поверхности. («Маринер-13» в 1978 году включал четыре посадочных аппарата, они проводили измерения на спуске, один продолжал давать сигналы и после контакта с поверхностью.)

— Даже говорили о Венере — «русская планета».

— Да, советская. После этого было длительное затишье: западные программы ориентировались на Марс, хотя было несколько европейских спутников, японские, американские, но это были аппараты, которые исследовали Венеру с орбиты. Сейчас действительно начинается второй этап исследования Венеры в стратегическом смысле: после 2030 года к Венере будет запущено пять космических аппаратов различных стран, но они все остаются орбитальными. И только Россия с учетом советского опыта запускает и посадочный аппарат, с которого будет сброшено в атмосфере несколько аэростатных зондов. Они просуществуют несколько суток на высоте в несколько десятков километров. Там плотность атмосферы и температура примерно как на Земле, не так жарко, как на поверхности, и оборудованию можно прожить достаточное время. Если проект будет выполнен полностью, это будет возвращение лидерства СССР в том смысле, что мы повторим на новом уровне, с новым качеством, с новыми научными данными советские технические достижения.

— А в чем выражаются эти новые научные возможности?

— Первые аппараты были нацелены на то, чтобы узнать, что там, под облаками. Мы не могли сразу сделать посадку, потому что никто не мог предполагать, сколько градусов на Венере. Делали один аппарат, он не долетал, делали второй, он опять не долетал. Далеко не первый аппарат сделали таким, каким он должен быть, чтобы сесть на поверхность Венеры, сохраниться там и передать фотографии. Трудно представить, как это вообще можно было осуществить в те далекие 1960–1970-е без современной компьютерной техники. Большие компьютеры, вычислительные системы тогда уже были, на них считались траектории, но, чтобы у каждого научного сотрудника на столе стоял компьютер и можно было что-то посчитать, такого тогда не было. Это чудо докомпьютерной, электромеханической эпохи. Серия советских аппаратов позволила нам выйти на очень интересные результаты. Сейчас мы хотим ответить на два вопроса, которые раньше если и задавались, то не так отчетливо. Первый вопрос: есть ли на Венере какие-то признаки жизни, но прежде всего в облаках. На поверхности такое вряд ли возможно.

— У вас в институте работал Леонид Ксанфомалити, который считал, что и на поверхности что-то такое проглядывает.

— Это не очень разделяется научным сообществом. В облаках, на высоте десятков километров, условия вполне похожи на условия в жерлах вулканов, на Земле в них живут бактерии. Они специфические, хемосинтезирующие, получают энергию из химических реакций, но они там есть.

— Как можно жить в облаках? Как эльфы?

— Это микроорганизмы, которые могут жить в капельках воды или серной кислоты.

— Аэлиту не встретим?

— Не встретим. Какие-то формы примитивной жизни — может быть, вирусы.

— Вот только венерианских вирусов нам еще и не хватало!

— Мы же обратно их не повезем, если, конечно, вообще обнаружим.

— Вы уверены, что не повезете?

— Если только в следующем венерианском проекте. Такие проекты сейчас уже рассматриваются как технически возможные, но достаточно дорогие: зачерпнуть из этих облаков, не садясь на поверхность, пробу, поднять ее наверх и отправить к Земле. Но надо сначала просто полетать, посмотреть, что там есть. Жизнь на нашей планете — это совершенно земной феномен. В ходе эволюции, за миллиарды лет, жизнь прошла, как мы говорим, несколько «бутылочных горлышек», когда более 90% всего живого погибало и оставались только некоторые особи, которые размножались дальше. И вот эти «бутылочные горлышки» очень сильно индивидуализировали генетическую историю — создали нас такими, какие есть. Поэтому на любой другой планете эти «бутылочные горлышки» будут другие, и к чему приведет эволюция, к каким видам микроорганизмов, никто сказать не может. Это будет взрыв компетенций для биохимии — не только для поиска жизни на Венере, но и для совершенно конкретных земных наук.

— А какая вторая задача на Венере?

— Мы видим уже тысячи экзопланет у других звезд. Раньше мы этого не знали, а сейчас понимаем, что они все по большей части радикально не похожи на Землю. Устойчивость земной атмосферы, земного климата на протяжении миллиардов лет в приемлемой для жизни форме — уникальное явление. Марс, как мы знаем, охладился и потерял атмосферу, Венера, наоборот, перегрелась. Почему так происходит, какие шансы у планет последовать подобной траектории астрономической эволюции? Мы хотим знать, насколько наша система устойчива, в том числе относительно тех воздействий, которые мы сами же и производим. Как ни странно, чтобы узнать историю планеты, надо смотреть малые составляющие на поверхности и в атмосфере: это изотопы благородных газов, малые химические элементы, по количеству которых можно восстанавливать историю планеты. 50 лет назад мы не имели технических средств, чтобы провести такой тонкий анализ на поверхности и в атмосфере. В этом и есть наша новизна.

Люди будут на Луне

— В моем уже далеком детстве была такая игра. Мы ползали друг за другом, и один человек говорил: «Я луноход-1», а тот, который следом: «Я луноход-2», и так далее. Каждый луноход старался обогнать другой. Настолько была распространена лунная идея, что даже дети в это играли. Как вы думаете, нынешняя лунная программа вернет эти приоритеты?

— Ситуация в мире у нас отличается от того, что было в 1960–1970-е годы, когда была экономика угля и стали. Мы тогда только научились делать технику, которая сама начала двигаться, добывать электричество и применять его. Огромное количество людей еще помнило, что родилось в совершенно других условиях. И тут — бах! — люди построили ракеты! Абсолютно новое слово техники во всех смыслах — не только в смысле самого факта взлета, но и в смысле материалов. Это, конечно, произвело на всех оглушительное впечатление. Сейчас у нас далеко не экономика угля и стали — ИИ, робототехника, микробиология, квантовая связь,— и космос должен конкурировать за внимание с этими прорывными областями, а это уже сложнее. Поэтому такого бума уже не будет, но мы все понимаем, что человек рано или поздно обречен уйти в космос, потому что цивилизация хочет развиваться без ограничений. Это потребует увода части технических средств в космос.

И эмоционально полеты человека в космос — это символ цивилизационного прогресса. Здесь мы видим бум лунных миссий. Практически каждый год несколько новых миссий, какие-то из них удачно садятся, какие-то — нет, и в течение пары-тройки лет обязательно полетят на Луну космонавты.

— Не наши?

— Не наши, американские или китайские. До 2030 года это с большой вероятностью состоится. Поэтому возвращение на Луну состоится, она будет в центре телевизионной картинки.

— А что можно сказать про нашу лунную программу?

— Мы Луну знаем, с одной стороны, хорошо, с другой стороны — не очень. Хорошо — потому что мы ее в 1970-е годы довольно плотно изучили. На какой научной основе основан этот новый бум вокруг Луны? На двух вещах: во-первых, мы понимаем, что если лететь дальше в межпланетные пространства, то Луна — это первая остановка, на которой надо отработать всю технику: средства связи, луноходы, какие-то источники энергии, навигацию, чтобы дальние перелеты осуществить с повышенными требованиями безопасности. С орбиты Земли я могу вернуться через два-три часа. Чтобы вернуться с Луны, надо пять-семь дней минимум. Если мы летим на Марс, это год-полтора туда-обратно, поэтому так важны требования безопасности. И Луна — это первый шаг, где все это можно отработать. И второй сюжет, который связан с интересом к Луне,— то, что нашли признаки наличия водяного льда у полюсов, и это, кстати, открытие, сделанное российскими приборами на иностранном космическом аппарате.

— Что это за прибор?

— Это сделанный в ИКИ нейтронный спектрометр. Космические лучи, протоны высоких энергий, которые заполняют космическое пространство, ударяясь в грунт Луны, производят там нейтроны, которые очень чувствительны к наличию водорода. Поэтому, измеряя спектр излучаемых нейтронов, можно увидеть наличие водорода, а это почти наверняка вода, скорее для Луны — лед. Этот прибор, который летает уже 15 лет на американском аппарате, составил карту предполагаемого водяного льда в подповерхностном слое Луны. В новом российском национальном проекте это и запуск посадочных и орбитальных аппаратов, которые будут работать начиная с 2028 года, а ближе к 2035 году это развертывание лунной электростанции, которая должна использовать «атомную батарейку» для обеспечения лунной техники энергией. Мы себе легких путей не ищем и в части посадочных аппаратов. День на Луне — 14 суток, и значительное число аппаратов, летящих к Луне, не могли пережить ночной холод. Наши космические аппараты полностью вооружены источниками тепла, чтобы пережить ночь и обеспечить после этого работу приборов.

— Это все научные планы. А какие приборы ИКИ сейчас работают в космосе?

— Если говорить про Луну, у нас должен в середине этого года, буквально в августе—сентябре, улететь российский прибор на китайском лунном аппарате для измерения пыли на поверхности Луны. Ждем с нетерпением.

— Зачем нужно ее измерять?

— Лунная пыль — это очень специфическая вещь: во-первых, там гравитация низкая, и лунная пыль электризуется и может взлетать в электрических полях. Поскольку там нет атмосферы, воды, то пылинки остроугольные. Они начинают царапаться, цепляться острыми краями за все подряд. Эта пыль может замутить, запылить панели, которые принимают солнечную энергию, может попасть на какой-нибудь шарнир и его испортить. Известно, что американские астронавты очень жаловались на пыль, которая ко всему прилипала, ее невозможно было смахнуть со скафандра. Это считается одной из основных специфических угроз на Луне.

— Поэтому важно ее измерить?

— Да, важно понять, как она взлетает, как оседает. Если вернуться к вашему вопросу, то последние два года у нас были очень продуктивными: улетело четыре космических аппарата «Ионосфера-М». Это совместный проект Российской академии наук и Росгидромета, который предназначен для исследования воздействия солнечной активности на космическую погоду в верхних слоях атмосферы. Прикладные цели — это прогноз распространения радиоволн: дальняя радиосвязь зависит от состояния ионосферы. Четыре аппарата выведены, сданы в эксплуатацию, мы сейчас работаем, получаем данные. В 2025 году был месячный полет «Биона-М», это медико-биологический спутник, который провел эксперименты и вернул на Землю мышек и более примитивных живых существ. Это позволило проводить анализ воздействия космической радиации, невесомости на все формы живой материи — от молекулы и клетки до органа и целого организма. В том числе изучали, как факторы космического полета влияют на следующие поколения. А с 2019 года летает космический аппарат «Спектр-РГ», который составляет карту Вселенной в рентгеновских лучах. Это одна из мировых флагманских миссий. Надо понимать, что ни одна страна не может запустить весь спектр научных аппаратов. Каждый выбирает то, в чем больше компетенций, и в сумме получается международная флотилия, и научный сотрудник может получить данные почти из любого зарубежного проекта. Эти данные открыты всему миру с минимальными ограничениями в смысле давности измерений, чтобы люди, которые создали этот эксперимент, имели возможность первыми сделать какое-то открытие.

Императив космической экспансии

— Космическая наука остается международной?

— Да, и по-другому быть не может, потому что космос один на всех.

— Что слышно нового по Марсу? Поставлена ли точка в возможности существования каких-то форм жизни в ледяных шапках?

— Надежда сохраняется. Конечно, там зеленых человечков нет, маловероятно, что они сидят где-нибудь под грунтом, иначе наверняка сохранились бы какие-то следы. На Марсе очень старая поверхность, нет движения плит, океанов нет там. Поэтому, если бы даже миллиард лет назад там была какая-то жизнь, а потом океан испарился, высох, мы должны увидеть отложения, которые связаны с живыми существами. Но мы их пока не видим.

— Почему не находят, если там были все условия для существования жизни?

— Может быть, развитой жизни и не было. А микробы, которые могли существовать миллиард лет назад, сложно найти. Сейчас, если что-то и есть живое, точно прячется под поверхностью, потому что радиация на поверхности довольно сильная и никакие города со стеклянными куполами из фантастических романов там существовать не могут.

— Константин Циолковский считал, что жизнь разлита повсюду во Вселенной, а академик Михаил Маров полагал, что мы не совпадаем с цивилизациями по времени существования и поэтому никогда не встретимся. А вы как считаете?

— Циолковский говорил о миллиардах лет, о космосе в целом. Но всегда возникает вопрос: почему мы это не видим? Ведь за 15 млрд лет возраста Вселенной огромное количество цивилизаций должно было появиться до нас. Если бы они все развивались, мы бы тут жили, как муравьи живут рядом с домами. Но этого нет, не видим ничего. Отсюда одна из пессимистических теорий: все цивилизации после какого-то достаточно краткого периода развития исчезают. Еще миллионы лет назад по Земле ходили максимум обезьяны, первые дома появились максимум 10–15 тыс. лет назад, техника появилась 100 лет назад. Это по астрономическим меркам ничтожно мало. По этой теории, цивилизация быстро достигает уровня, который может быть сопоставимым с земным, после чего либо теряет интерес к развитию, либо погибает. Тогда получается, что цивилизации появляются, но они за время своего существования не имеют возможности дотянуться до соседей.

— Эта точка зрения кажется вам убедительной?

— Она опирается на факты. В любом научном поиске мы должны рассматривать факты, на них выстраивать модели, и такая модель имеет право быть. Но каждый хочет быть оптимистом. И есть другая точка зрения: мы их не видим, потому что мы находимся в «карантине», и когда мы дорастем, докажем, что способны, тогда мы встретимся.

— В каком смысле не доросли? В духовном, нравственном?

— И в духовном, и в техническом. Когда мы будем готовы к контакту, тогда нам такая возможность будет предоставлена. Сейчас мы точно знаем, что у каждой звезды есть планета, которая находится в подходящих условиях не очень возмущенной внешней среды. Планет очень много. Другое дело, что мы далеко не все можем увидеть, зато мы знаем, что все найденные не похожи на Землю. Но, когда меня спрашивает, что в ближайшие 5–10 лет будет, я говорю, что мы почти наверняка найдем в космосе полный аналог Земли. Ясно, что тут надо брать звезды, похожие на Солнце, и там искать планеты с круговой орбитой. Когда мы их увидим, сможем определить, из чего состоят их атмосферы. Думаю, что уже очень скоро у нас будет ответ на вопрос, есть ли условия для жизни на ближайших планетах, куда мы можем в разумные сроки дотянуться.

— Как вы думаете, почему нам так важно обязательно найти братьев по разуму?

— Это такой императивный признак космической экспансии. Все, что около Земли,— это что-то «детское». Вышел из дома, поиграл во дворе. А «взрослый» космос — это когда мы встретим братьев по разуму. Может быть, люди думают, что они станут лучше или какие-то земные проблемы решатся. Думаю, это сохранится всегда и будет драйвером развития техники и науки, а роботы будут помогать человеку заходить в космос дальше и дальше.

— У вас в музее есть еще один плакат, на котором написано «Центр управления Солнцем». Это как?

— Это шутка, конечно. На самом деле там расположен компьютер с большим количеством экранов, где мы показываем собранные со всего мира наблюдения Солнца и околоземного космического пространства в данный момент. Пятна на Солнце, вспышки, солнечный ветер, который долетает до Земли, геомагнитная активность на Земле, полярные сияния… То, что мы называем «космической погодой». Это учебный центр визуализации текущей космической погоды...

— На сайте института публикуются прогнозы магнитных бурь, и многие люди их смотрят, чтобы понять, как очередная магнитная буря повлияет на их здоровье и самочувствие. Как вы к этому относитесь?

— Это не официальный сайт института, а телеграм-канал, его ведут наши сотрудники изначально для своих коллег. Там оперативно публикуется сводная информация о солнечной активности. Этот канал приобрел широкую известность, цитируемость, возможно, даже излишнюю. С этим ничего не сделаешь. Мы не пишем ни о каких угрозах для жизни человека. Речь идет о том, что на Солнце не бывает двух одинаковых дней и двух одинаковых пятен.

— Как надо интерпретировать эти прогнозы?

— Всегда надо помнить, что любой прогноз имеет некоторую вероятность. Прогноз имеет смысл, но иногда выглядит не очень надежным. Просто так интерпретировать, что завтра будет болеть голова,— это совершенно неправильно. Но сейчас центральные каналы передают астрологические прогнозы, показывают встречи с магами…

— А еще с инопланетянами. У нас есть очень известные, медийные личности, которые регулярно «общаются» с пришельцами.

— Нас тоже иногда приглашают на ток-шоу, где обсуждаются контакты с инопланетянами. Но мы туда не ходим, потому что там невозможно вести содержательный разговор.

— У вас болит голова во время магнитных бурь?

— Нет. Но на самом деле там вопрос интересный. Его надо изучать. Но все новости о космической погоде — это не элемент медицинского предупреждения. Есть большое количество исследований, есть разные мнения на этот счет. У нас довольно долго работала группа, которая вела разные наблюдения, связанные со здоровьем, и сравнивала с космическими факторами. Но результаты двоякие. Поэтому здесь определенных данных нет, и никаких медицинских показаний или противопоказаний здесь быть не может.

— Не надо пугаться этих прогнозов?

— Ни в коем случае. Это чистой воды инфоцыганство.

— Мы с вами обсудили «Центр управления Солнцем». Но я вижу в вашем кабинете «Центр управления Вселенной». А это что такое?

— Это просто красивый арт-объект, дипломный проект Строгановского училища. Причем сделанный без каких-либо наших чертежей. Это просто представление выпускника об устройстве Вселенной. В шутку мы называем его «Центром управления Вселенной», потому что здесь показано многообразие космоса: и астрономические объекты, и планеты, и какие-то геометрические структуры. Всем нравится.

— Я так понимаю, что вы очень оптимистичный человек. Как вы думаете, случится ли когда-то такое, что в вашем институте на самом деле появится центр управления Вселенной?

— У нас есть пункты управления спутниками, на которых мы работаем. Там есть каналы связи, экраны, где показывается, в каком состоянии сейчас находится аппаратура. Дежурная смена в случае непредвиденных ситуаций принимает какие-то решения, следит за работоспособностью всей этой системы. Наверное, постепенно технические системы, которые мы будем создавать, будут становиться все сложнее и сложнее, и в какой-то момент мы начнем руководить ближним космосом, как мы сейчас руководим течением рек, поднимая и закрывая шлюзы на гидроэлектростанциях. Тем более сейчас такое количество спутников, что этим необходимо управлять и в целом.

— А дальним?

— Как говорил академик Николай Кардашев, есть разные стадии развития цивилизации. Когда мы научимся полностью собирать энергию Солнца, тогда будем управлять и им.

— Человек — земное или космическое существо?

— Человек — это космонавт на космическом корабле под названием Земля, который движется в пространстве. Этот космический корабль создает нам такие условия, что многие люди об этом даже не задумываются.

Но рано или поздно задуматься придется.

Беседовала Наталия Лескова