Заложник объективных законов

Среди российских политиков и общественных деятелей рубежа ХХ-ХХI столетий нет фигуры, вызывающей столь же полярные оценки, как Егор Гайдар, семидесятилетие со дня рождения которого отмечается в этом году.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Для одних Гайдар является вероломным разрушителем плановой экономики — едва ли не главным виновником тяжести преобразований 1990-х годов. Другие превращают Гайдара в икону рыночной революции, человека, не побоявшегося взять на себя единоличную ответственность за болезненный демонтаж советской хозяйственной системы, в спасителя страны от надвигающегося социально-экономического коллапса.

Бросается в глаза, что при всем многообразии оценок в подавляющем большинстве из них Гайдар предстает в образе государственного деятеля. Гораздо реже встречаются публикации, в которых Гайдар выступает не реформатором, а ученым, оставившим после себя весьма обширное научное наследие. Между тем изучение его может рассказать об особенностях противоречивых преобразований 1990-х годов не меньше, чем почти всегда несвободные от личных оценок исследования, посвященные реформаторской деятельности Гайдара.

Марксист

Понимание специфики научных взглядов Гайдара едва ли возможно в отрыве от анализа его концептуальных пристрастий. И здесь, как бы это ни показалось странным, нельзя не заметить колоссальное влияние, которое на экономиста, имевшего репутацию убежденного либерала и едва ли не антикоммуниста, оказал марксизм.

Марксизм Гайдара имел мало общего с начетническим марксизмом советских учебников. Но полученная в юности марксистская «прививка» хорошо чувствуется в работах героя нашей статьи, посвященных анализу долгосрочных тенденций социально-экономического развития стран мира. Речь здесь, конечно же, идет о специфическом видении Марксом развития общества.

Стройность и универсальность Марксовой теоретической схемы очаровали не только Гайдара.

Должное этой конструкции отдавали и нобелевский лауреат Дуглас Норт, и один из величайших экономистов XX века Йозеф Шумпетер.

Гайдар, безусловно, не занимался дословным копированием идей Маркса. Как удачно заметил известный экономист Андрей Заостровцев, нельзя забывать, что вся динамика у Маркса заканчивается вместе с социализмом, но Гайдар социалистическую сторону марксистской теории отвергал. Маркс для него заканчивался там, где начинался социализм.

Не соглашался Гайдар с Марксом и в том, что уровень развития производительных сил всегда жестко задает тип доминирующих в обществе институтов. Гайдар отстаивал мысль о возможности существования при одном и том же уровне развития материально-технического базиса абсолютно разных институциональных надстроек — например, авторитаризма и рыночной демократии.

Нет особого пути

Перечень сходств и различий между взглядами Маркса и Гайдара можно продолжать еще долго.

В контексте нашего разговора важнее рассмотреть то, как созданная Гайдаром не без оглядки на Маркса экономико-историческая оптика позволяет пролить свет на природу драматических событий 1990-х годов. За ограниченностью места выделим лишь главные ее черты. Вслед за Марксом Гайдар мыслил большими нарративами, в категориях эпох и континентов. Такой подход позволил ученому вписать Россию в глобальный контекст и убедительно показать, что у нашей страны нет какого-то мифического «особого пути». Она подчиняется тем же социально-экономическим законам, что и другие государства, пусть и с заметным временным лагом, а историю творят не великие личности, а объективные сдвиги в развитии материальной и институциональной структуры общества.

Не менее важным элементом созданной Гайдаром объяснительной схемы стало использование концепции азиатского способа производства. Для анализа перипетий российской истории, считал Гайдар, нет большого смысла применять такие категории, как «феодализм», «капитализм» или «социализм». Гораздо более плодотворно смотреть на ход и динамику российского исторического процесса сквозь призму азиатского способа производства в его европейском преломлении: государство в отдельные периоды готово мириться с частной собственностью и рынком, но в конечном счете собственность всегда остается «вечной добычей власти», а чиновники главным образом занимаются не служением обществу, а защитой личных интересов.

Наконец, Гайдар опирался на идею, известную в новой институциональной экономической теории под названием «эффект колеи»: возможности выбора траектории дальнейшего развития общества в настоящем серьезно ограничены институциональным наследием прошлого.

Коллапс СССР

Но как же все-таки созданная Гайдаром-ученым теория позволяет объяснить крах Советского Союза и последовавшие за ним болезненные реформы 1990-х годов? Гайдар, вопреки мнению обывателей, рисующих его в образе непримиримого критика СССР, смотрел на его историю отнюдь не однозначно. С его точки зрения, советская плановая система вполне соответствовала вызовам ранней индустриализации. Она оказалась эффективным, хотя и чрезвычайно жестким (если не жестоким) инструментом решения конкретной задачи — форсированной индустриализации страны в тяжелейших исторических реалиях и в экстремально сжатые сроки.

Однако институты, обеспечившие впечатляющий хозяйственный рывок, быстро превратились в преграду для дальнейшего развития страны. Тотальное огосударствление, директивное планирование, гигантомания и индустриальная гипертрофия стали тормозом для развития общества в стартовавшую в 1960–1980-е годы постиндустриальную эпоху.

Она требовала совершенно иных институтов — децентрализованных, поощряющих частную инициативу и стремительное развитие сектора услуг.

Падение цен на нефть в середине 1980-х годов лишь обнажило это фундаментальное противоречие. Поэтому коллапс СССР нельзя списать на ошибки Михаила Горбачева или происки внутренних и внешних недоброжелателей. Он стал следствием фундаментального институционального несоответствия: советская экономика, созданная для «броска» из аграрного мира в индустриальный, оказалась непригодна для реалий постиндустриальной эры — высоких технологий и необходимости адаптации под постоянно меняющиеся индивидуальные запросы.

Следовательно, ее крушение было неизбежным процессом, а вовсе не результатом чьих-то злокозненных планов.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Лихие 1990-е

Что же касается объяснения тяжести реформ 1990-х годов, то из гайдаровской экономико-исторической схемы вытекает следующее. Столетия специфического отношения власти и собственности не могли исчезнуть по мановению волшебной палочки. Партийно-хозяйственная номенклатура, в течение десятилетий контролировавшая советскую экономику, с распадом СССР решила конвертировать политическую власть в личную собственность.

Именно отсюда берут начало олигархический капитализм, «номенклатурная приватизация», а также тесная связь чиновников и бизнеса.

Гайдар вовсе не занимался лакировкой институционального ландшафта российской экономики последнего десятилетия XX века. Он считал сложившуюся политико-экономическую конфигурацию вынужденным злом, альтернативой которому могла быть гражданская война и полный распад страны.

Как видим, краткий анализ взглядов Гайдара-теоретика неплохо объясняет его практические шаги. Фактически он выбрал меньшее из зол. Это хорошо показывает, что Гайдар был не только глубоким экономическим историком, но и политиком-реалистом, для которого задачи выживания страны стояли выше идеалов абстрактной справедливости.

Кроме того, он не испугался взять на себя ответственность за этот чрезвычайно горький и исключительно болезненный компромисс.

В этом отношении он действительно, как удачно заметил петербургский исторический социолог Дмитрий Травин, стал русским Жаком Тюрго. Фактически и французский министр XVIII столетия, и его российский коллега в конце XX века пытались решить одну и ту же задачу — заменить ставшую дисфункциональной административную систему хозяйствования рыночной. Они оба были незаурядными интеллектуалами и оба действовали вопреки чаяниям широких масс, плохо понимавших их замыслы. В конце концов, каждый из них заплатил за свои реформаторские усилия высокую цену: оказался непонятым и даже оболганным современниками, ради чьего будущего оба пытались действовать.

Горячие споры

Впрочем, исторический материализм, чьи элементы так легко обнаруживают себя в теоретических построениях Гайдара, учит нас не делать из этой ситуации драмы. Перефразируя Маркса, можно сказать, что реформатор — повивальная бабка истории. Она может вызывать у роженицы (общества) боль, ее могут бранить, но сама «акушерка» не может выбирать, когда ей принимать роды.

Реформатор всегда оказывается между молотом и наковальней — между старым господствующим классом, яростно сопротивляющимся реформам, угрожающим его власти, и обывателями, видящими перед собой только ухудшение жизни (разгул инфляции, безработицу, потерю социальных гарантий и пр.) и поэтому, что вполне естественно, не способными оценить долгосрочные выгоды от идущих преобразований.

Непопулярность реформатора становится платой за то, что он исполняет волю объективных экономических законов, которые еще не осознаны всем обществом.

И коль скоро спустя десятилетия после начала реформ вокруг имени Гайдара по-прежнему ведутся горячие споры, это важный индикатор: старые институты еще достаточно сильны, а новые не заработали в полную силу. Ожесточенные дискуссии, которые до сих пор вызывает деятельность Егора Гайдара, не просто знак его сохраняющейся значимости, а показатель того, что фундаментальные споры о путях развития российской экономики еще не завершены.

Александр Мальцев, доктор экономических наук, заведующий кафедрой политической экономии экономического факультета МГУ