«Лекарства от фиброза нет до сих пор, но мы знаем, как его создать»

Роль современных университетов больше не сводится исключительно к источнику получения знаний. Решения, рождающиеся в академических лабораториях, теперь должны превращаться в продукты, которые найдут применение в экономике. Этот путь особенно сложен в фармакологии: он требует многолетних исследований, клинических испытаний, миллионных инвестиций и тесной кооперации с индустрией. Могут ли научные группы в университетах стать полноценными участниками процесса разработки лекарств? Почему фармкомпании не спешат инвестировать в академические проекты? И что мешает появлению в России новых препаратов?

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Об этом «Ъ-Наука» поговорил с профессором Центра био- и медицинских технологий Сколтеха Юрием Котелевцевым, более десяти лет работающим над созданием лекарства от фиброза печени на основе интерферирующих РНК. В интервью — о месте университетов в инновационной экосистеме, китайском и британском опыте, барьерах, с которыми сталкиваются российские ученые, и об опыте научной группы профессора.

— Юрий Васильевич, сегодня университетам нового типа отводят роль инкубаторов технологий, где рождаются идеи, которые затем переходят в реальный сектор экономики и превращаются в продукты, которые меняют жизнь людей к лучшему. Скажите, пожалуйста, как обстоят дела в фармакологической сфере? Могут ли научные группы в университетах стать полноценными участниками процесса разработки лекарств?

— Да, могут, но для этого нужны определенные условия. Во-первых, кадры. У нас в университетах, как правило, нет нормальных медицинских факультетов. Есть факультеты фундаментальной медицины, но в целом это скорее исключение. А любой университет в Америке или в Великобритании называется университетом, только если там есть медицинская школа. Нужно, чтобы наши медицинские работники были мотивированы к тому, чтобы сделать научную карьеру и затем остаться руководителями своих программ, своих институтов. Это кадровый вопрос, то есть нужны правильно образованные медики.

Второй аспект — это связь с индустриальными партнерами. Долгое время я работал в Эдинбургском университете, так вот, в Великобритании была специальная программа под названием Seeding Drug Discovery — специальные гранты с индустриальными партнерами, которые готовы были взять разработку дальше. Когда я читаю лекции студентам, привожу в пример знаменитого химика Джеймса Блэка, который сказал, что самый плодотворный способ создать новое лекарство — это взять старое. И он сделал блокатор бета-адренорецепторов — лекарство, которое спасло миллионы жизней. Оно создано как раз в университете фактически при поддержке компании в 1960-е годы.

Нужно, чтобы наши ученые поверили, что они могут довести свои разработки до продукта. А они в это поверят, если увидят хотя бы несколько примеров, когда люди сделали это без огромного административного ресурса: из лабораторий создали такой препарат, организовали компанию, защитили патенты, нашли индустриального партнера. Это длинный и сложный путь, но опыт Китая показывает, что он реализуется.

— Расскажите об опыте Китая. Как им удалось наладить эту взаимосвязь между наукой и индустрией?

— Китай выходит сейчас в лидеры по созданию быстрых инноваций, потому что государственные инвестиции, в том числе в университеты, позволяют безболезненно перейти к производству этих лекарств. Китай создал самую мощную в мире базу синтеза РНК-препаратов, которые были созданы по лицензии США. Но теперь Китай, расплатившись за лицензии, делает это сам. И новая парадигма — китайская парадигма создания лекарств с участием крупного капитала государства — начинает побеждать. Уже сейчас в Китае идет больше клинических исследований, чем во всем остальном мире,— более 5 тыс. И среди них существенную часть занимают клинические исследования на основе РНК.

— Инвестиции в процессе создания лекарств, безусловно, играют очень большую роль. А как с этим сейчас обстоят дела в России? Охотно ли фармацевтические компании поддерживают разработки научных учреждений?

— На самом деле не очень. Их позиция такова: нужно довести разработку до второй фазы клинических испытаний, на что требуется около 100 млн руб., и тогда они готовы вложиться, поскольку на третью фазу им все равно потребуется до полумиллиарда. А пока разработка не доведена, денег они не дают и советуют обращаться в РНФ или за госзаданием через медицинское учреждение.

В медицинских учреждениях ситуация немного лучше: у них есть госзадания, которые в принципе могут позволить разработать эти лекарства. По существу, можно привести только один пример — лекарство, разработанное в Пироговском университете под руководством ректора Сергея Анатольевича Лукьянова. Он сам молекулярный биолог из той же школы, что и я,— Московского государственного университета. Коллеги сделали отличное лекарство от некоторых форм болезни Бехтерева на деньги госзадания и большие пожертвования. Тем не менее сделать лекарства без госзадания Минздрава практически невозможно.

— Юрий Васильевич, ваша научная группа занимается разработкой лекарства от фиброза печени. Это очень амбициозный проект, расскажите о нем подробнее.

— Этим проектом я занимаюсь уже больше десяти лет. Я начал заниматься интерферирующей РНК в конце 2013 года — это совпало с моим возвращением в Сколтех из Великобритании. Традиционные лекарства — это малые молекулы. Но существует и другой подход: не дать генетической программе запустить синтез белка. Все белки синтезируются на матричных РНК. Если разрушить эту программу внутри клетки, белок не образуется. Первое лекарство на основе интерферирующей РНК вышло в 2016 году. Через несколько лет появился препарат, снижающий концентрацию холестерина с помощью аналогичного механизма. Одной инъекции хватает на три месяца. Стоимость инъекции — около $7 тыс.

Мы наладили синтез таких молекул, а затем начали изучать их действие на разные заболевания, в том числе на модели фиброза печени. Нам удалось найти мишень — гиалурон-синтазу. На мышах мы достоверно показали и уже опубликовали несколько работ о том, что ингибирование этого фермента предотвращает развитие фиброза печени, вызванного отравлением четыреххлористым углеродом.

— Расскажите о вашем опыте: как вы справляетесь с обозначенными ранее проблемами при разработке нового лекарства?

— Этот путь очень непрост. Для многих ученых осознание того, насколько второй этап дорогостоящ и трудоемок, становится непреодолимым препятствием. Поэтому многие предпочитают не идти к созданию лекарства, а заниматься новыми фундаментальными механизмами. Однако в Сколтехе иная философия: мы стремимся к тому, чтобы доводить проекты до материального воплощения. И мне хотелось бы завершить эту работу практическим применением.

Мои студенты создали компанию, и это входит в их учебный план. Наш стартап «Галс» получил статус резидента «Сколково». Мы планируем производить малые интерферирующие РНК, которые блокируют синтез фермента. Недавно мы уже провели небольшое клиническое исследование. Использовался препарат «Гимекромон», который разрешен для клинического применения при спазме желчного пузыря. Два врача провели это исследование в Кемерово и Перми на небольшом количестве пациентов. Оказалось, что если пациентам с фиброзом печени дополнительно к стандартной терапии давать этот препарат, то фиброз значительно снижается: после года лечения пациенты переходили с третьей стадии на первую. Таким образом, мы можем запатентовать метод лечения или новое применение уже существующего лекарства.

Теперь мы хотим создать более эффективные лекарства — как малые молекулы, так и короткие интерферирующие РНК. Для этого необходимо собрать примерно 200–300 млн руб. Последующие этапы потребуют вложений в контрактные организации, которые проверяют токсические свойства веществ. Врач имеет право ввести соединение пациенту только в том случае, если оно синтезировано по стандартам GMP. Нужно наладить такой синтез на фабрике — и это требует средств.

Мы готовы разрабатывать лекарства от фиброза печени и не только. На данном этапе доставка коротких РНК хорошо отработана для печени: печень — это естественный барьер, и внутривенно введенные препараты туда попадают эффективно. Доставка в мозг сложнее, но пути уже существуют.

— А почему в мире до сих пор нет доступных лекарств от фиброза печени?

— Долгие годы фармацевтические компании в западной модели не хотели браться за лекарства от болезней, которые не дадут возврата. Поэтому, например, борьба с туберкулезом на Западе не велась так, как следовало бы ее вести в плане создания лекарств, потому что люди, болеющие туберкулезом, не способны заплатить за лекарство достаточно денег. Это неправильно. С печенью примерно то же самое.

Кроме того, чтобы следить за успешным продвижением клинических испытаний, необходимо брать множественную биопсию печени. Это сложно, дорого, трудно и может быть неприятно. А сейчас появился новый метод, который называется эластография печени: с помощью ультразвука можно измерять количество фиброза в печени. Поэтому сейчас опять к этому вернулись. И первое лекарство, которое было сделано небольшой компанией, стоило около 2 млн. Но гипертония не лечится одним лекарством, как и фиброз печени, который будет лечиться несколькими разными средствами. Поэтому еще не поздно создать новую малую молекулу, тем более не поздно создать новую интерферирующую РНК.

— Как, по вашему мнению, усилить роль университетов в процессе разработки лекарств?

— Университетские группы могут стать полноценными участниками этого процесса, но для этого нужны медицинские факультеты, специальные грантовые программы с индустриальными партнерами, развитие благотворительного финансирования и, как показывает опыт Китая, более активное государственное участие.

К сожалению, у нас продолжается отток специалистов, особенно в области химии, но есть и молодежь. Если найдутся энтузиасты, которые не побоятся вкладывать деньги в академические лаборатории, показывающие хорошую эффективность, хороший результат, то лекарства в новой модели можно создавать в университетах.

Беседовал Олег Щербаков, Сколтех