«В области страхования мы в буквальном смысле слова развивающаяся страна»

О роли страхования в российской экономике и управлении отечественным бизнесом в интервью «Ъ-Страхованию» рассказал экономист и экс-министр финансов России Михаил Задорнов, в 2010–2017 годах возглавлявший совет директоров «ВТБ-Страхования», а в 2017–2023-м — «Росгосстраха». Из его оценки следует, что развитие страхования в стране зависит не только от общеэкономической ситуации или отсутствия традиций, но во многом от запросов общества.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

«Риски повреждений от военных действий ни для бизнеса, ни для граждан страховыми продуктами закрыты быть не могут»

— Как вы в целом оцениваете уровень рисков для российского бизнеса на сегодняшний день?

— Уровень рисков довольно высок, причем в последние годы заметно вырос. Это объясняется тем, что к традиционным рискам, связанным с ведением бизнеса,— это валютный и процентный риски, риски конъюнктурных колебаний на сырьевых рынках — добавились риски, сопряженные с военным конфликтом на Украине. Их два типа. Первый — непосредственно ущерб, нанесенный боевыми действиями, например повреждение зданий, оборудования или иного имущества из-за атак беспилотников. Второй — последствия западных санкций.

При этом рыночные риски никуда не ушли, напротив, они сильно выросли в ковидные времена из-за карантинных ограничений и сбоев логистических цепочек и до сих пор остаются на высоком уровне — это видно, в частности, по значительной волатильности финансовых и сырьевых рынков. В итоге сейчас российский бизнес переживает период рисков такого уровня, который я бы сравнил с рисками, свойственными крупнейшим финансовым или экономическим кризисам, как, например, кризис 2007–2009 годов.

— Какие инструменты, в том числе страховые, может бизнес использовать для хеджирования данных рисков и насколько они эффективны?

— Если говорить о рисках колебаний конъюнктуры финансовых и товарных рынков, они традиционно хеджируются с помощью финансовых инструментов, прежде всего форвардных контрактов. Влияние на экономику волатильности цен на товарных рынках обычно можно сгладить созданием запасов — так, сейчас, во время конфликта на Ближнем Востоке, мы видим активное использование стратегических резервов нефтепродуктов, которые были сформированы во многих странах.

С транспортными рисками, традиционно покрываемыми страховыми продуктами, ситуация сложнее. Российские компании из-за санкций были исключены из традиционных международных страховых пулов. Водные суда уже несколько лет не страхуются в Lloyd’s, аналогичная ситуация в сегменте страхования международных авиа- и железнодорожных перевозок. Тем не менее даже в таких условиях страхование транспортных средств и грузов возможно. Более или менее эффективно здесь работают смена юрисдикции и поиск для страхования и перестрахования новых рынков за пределами традиционных пулов.

— А прямой ущерб от боевых действий, например, недвижимому имуществу?

— Здесь ситуация самая тяжелая. Риски повреждений от военных действий ни для бизнеса, ни для граждан страховыми продуктами закрыты быть не могут. Страховщики предлагают такие полисы, но их стоимость и для физических, и для юридических лиц неподъемна. С экономической точки зрения их приобретение особого смысла мне имеет.

— Тем не менее страхование имущества растет, в том числе, по словам страховщиков, именно в сегменте защиты от боевых действий…

— Я говорил об экономической целесообразности, а здесь механизмы роста рынка могут быть иными. Можно, например, рассмотреть сегмент страхования имущества юрлиц, он больше сегмента страхования имущества граждан — по итогам прошлого года примерно 180 млрд руб. собранных премий против 160 млрд руб. Если провести подсчет, получается, что с экономической точки зрения более или менее крупному предприятию сейчас выгоднее не покупать страховые продукты, покрывающие ущерб, наносимый беспилотниками, а вкладывать средства в защиту от них, устанавливая собственные системы ПВО на промышленных объектах. Другое дело, что при кредитовании юрлиц банки требуют залоги, и эти залоги в обязательном порядке должны быть застрахованы, часто наличие страховки требуют от менеджмента собственники бизнеса, чтобы обезопасить свои активы. И это относится не только к ущербу от боевых действий, но и к страхованию имущества в целом.

— Помимо имущественного страхования, какие еще инструменты страховой защиты чаще всего использует российский бизнес?

— Крупный бизнес часто использует страхование производственных рисков. Здесь хорошо работают отраслевые пулы, самые крупные — пул страхования космических рисков (запуск коммерческих спутников) и атомный пул. Также можно отметить страхование рисков сельхозпроизводителей. Здесь большие подвижки: в последние годы объемы страховых премий заметно выросли, чему поспособствовали и льготные программы Минсельхоза РФ, и политика самих сельхозпредприятий, которые при росте масштабов и прибыльности своего бизнеса все чаще прибегают к страховой защите. Это касается и растениеводства, и животноводства.

Быстро развивается в химической и угольной промышленности обязательное страхование гражданской ответственности владельца опасного объекта, это защита от технологических и производственных рисков. И, наконец, крупный бизнес часто использует страхование своих корпоративных рисков. Эта традиция пришла из Европы и США, где члены советов директоров и правлений крупных корпораций, как правило, застрахованы от рисков ошибочных действий.

— А средний бизнес насколько часто рассматривает страхование как операционный инструмент своей деятельности?

— К сожалению, пока недостаточно активно — в России он обычно страхует только имущественные риски. Прежде всего это риски пожара или аварий, сбоев в системах электроснабжения, водоснабжения, инженерных сетях и т. п. И, естественно, страхование находящихся на балансе предприятий транспортных средств.

Также малый и средний бизнес, не говоря уже о крупном, активно пользуется добровольным медицинским страхованием сотрудников. Сейчас из 32 млн застрахованных по ДМС россиян около половины приходится именно на корпоративные программы. Но это немного другая история: здесь речь идет не столько о защите от рисков, сколько о борьбе за персонал — это главная составляющая социального пакета, которой граждане уделяют особое внимание при выборе работодателя.

«Если сравнивать с Европой и США, у нас сектор страхования гораздо менее значим в экономике»

— Почему вы считаете, что российский бизнес использует страховую защиту недостаточно активно?

— Потому что это в прямом смысле слова ярко подсвечено. Достаточно вспомнить несколько мощных пожаров, случившихся за последние годы на складах крупных маркетплейсов. Эти склады оказались незастрахованными, хотя стоимость находившегося там имущества оценивалась в весьма круглые суммы, насколько помню — от 6 млрд до 12 млрд руб.

Есть и целый ряд региональных примеров, когда объекты, стоимость которых доходила до 1–1,5 млрд руб., оказывались не застрахованы от пожара или застрахованы неверно, то есть собственники не получили достаточного возмещения. По моему убеждению, это ошибки менеджмента, порожденные равнодушным, чтобы не сказать небрежным, отношением к базовым рискам, которые должны быть застрахованы в первую очередь.

Из новых рисков, которые пока плохо закрываются страховыми продуктами, можно выделить связанные с защитой информационных систем. Это сбои, неработоспособность программного обеспечения, а также риски, сопряженные с защитой клиентской и коммерческой информации. Даже у крупных компаний они защищены страхованием в минимальной степени. Хотя очевидно, что в ближайшие годы именно они будут выходить на первый план.

— Насколько сильно в этом плане Россия отличается от стран с развитой экономикой?

— Если сравнивать с Европой и США, у нас проникновение страховых услуг и в целом сектор страхования гораздо менее значимы в экономике. На конец 2025 года совокупные активы российских страховщиков были менее 7 трлн руб., или 3,2% ВВП. Страховые резервы — примерно половина этой суммы. Для сравнения: в развитых экономиках страховые резервы доходят до трети ВВП. То есть роль страховых активов как источника длинных денег для развития экономики на порядок выше.

Можно также сопоставить активы отечественных страховщиков с активами российских банков. Они, даже несмотря на стагнацию кредитования последние два года, на сегодняшний день составляют около 90% ВВП страны. Прирост средств населения на банковских депозитах в прошлом году составил более 8,5 трлн руб., это больше суммы активов отечественных страховщиков. По роли банковского сектора в экономике мы сопоставимы с США и в среднем — с европейскими странами. В страховании не так. То есть в области страхования мы в буквальном смысле слова развивающаяся страна.

— Но банковские вклады — это все же не источник длинных денег для инвестиций…

— Действительно, они в основном срочностью до года, к тому же депозит можно отозвать в любой момент. Хотя и с активами страховщиков не так все просто. Примерно 40% из них приходится на инвестиционно-накопительное страхование жизни, а там сроки договоров очень чувствительны к конъюнктуре денежного рынка, в 2024–2025 годах это были в основном краткосрочные договоры сроком до года. Соответствующие резервы страховщики жизни, очевидно, размещали на сравнимые сроки. В сегменте non-life страховые резервы размещаются на три-пять лет, по российским меркам это среднесрочные инструменты.

В итоге получается следующая картина. Из 7 трлн руб. активов российских страховщиков 55% размещено в облигациях и депозитах, в акциях — не более 3%. Таким образом, вклад компаний страхового рынка в долгосрочные инвестиции я бы оценил в 2–3 трлн руб. Это можно сопоставить с не так давно по сравнению со страховым рынком возникшим у нас институтом негосударственных пенсионных фондов. Сейчас российские НПФ — это примерно 5,5 трлн руб. активов, то есть они дают экономике примерно вдвое больше длинных денег, чем страховщики. А инвестиционные вложения банков и государства — кратно большие суммы.

Вместе с тем такая ситуация обещает российскому страховому рынку хороший потенциал роста. Думаю, в среднесрочной перспективе мы увидим существенное увеличение объемов рынков инвестиционно-накопительного страхования жизни и страхования имущества.

«Надежда на помощь властей заложена в нашем человеке многими предыдущими поколениями»

— Почему роль российского рынка страхования в экономике столь невелика в сравнении с европейскими странами и США?

— Основная причина в том, что страхование — традиция, которая формируется не в одном поколении. Она складывается годами. Мы же исторически выросли из Советского Союза, где, по сути, у людей не было существенной собственности: земля, квартиры, средства производства — все принадлежало государству. Да, те, у кого была машина, могли ее застраховать, существовали и программы накопительного страхования, в том числе в пользу детей, позволявшие собрать некую сумму к нужному сроку. Но это не были паттерны, определяющие образ жизни и мышления советского человека, который в вопросах защиты при чрезвычайных ситуациях целиком полагался на государство.

Россиянин часто ведет себя таким же образом. Характерный пример — масштабные наводнения в ряде регионов в последние годы. Уровень застрахованности пострадавшего имущества там оказался минимальным. Государство в этих случаях действительно оказывало существенную помощь, пусть не всегда быстро и не всегда в достаточном объеме, но оказывало. И эта традиционная надежда на помощь властей, этакое социальное иждивенчество — оно заложено в нашем человеке многими предыдущими поколениями. Хотя такая практика не является общепринятой. Во многих странах при чрезвычайных ситуациях помощь пострадавшим оказывают именно страховые компании. Это тоже поколенческая традиция.

— То есть вся проблема в патернализме и соответствующем менталитете?

— Не только. Вторая базовая причина слабого распространения страхования — низкий уровень средних доходов населения. Он у нас сейчас около $15–17 тыс. в год на человека, это данные МВФ и Мирового банка (по паритету покупательной способности). По этому показателю Россия в рейтингах Мирового банка занимает место где-то в шестом-седьмом десятке стран. Поэтому россиянину сложно пока включить расходы на страхование в число постоянных и обязательных — они не критически велики, но все-таки значимы для семейного бюджета. По крайней мере российской семье это сложнее сделать, чем семье европейской со среднегодовым доходом $40–50 тыс. на человека.

— Какие у этого экономические последствия, кроме уменьшения объема длинных инвестиционных денег?

— Прежде всего сужаются возможности людей по формированию долгосрочных сбережений. Им остается полагаться лишь на то, что государство увеличит пенсии. Хотя очевидно, что при сегодняшней демографической ситуации сложно рассчитывать, что в среднесрочной перспективе в России можно будет серьезно увеличить пенсии для большинства людей.

— Эта ситуация может измениться?

— Да, но это должна быть долгая и последовательная работа. В том числе донесение до населения простой мысли: не стоит надеяться только на государство, если речь идет об обеспечении старости, медицинском обслуживании, сохранности имущества. Очевидно, что за два-три года менталитет, особенно взрослого человека, не изменить, но на более длительных временных отрезках — вполне. У нас уже есть положительные примеры подобных трансформаций: можно вспомнить ставшее действительно массовым добровольное автострахование, взлет спроса на страхование жизни или процессы, которые сейчас происходят на рынке сельхозстрахования.

Сами страховщики и государственные органы должны подобные среднесрочные программы реализовывать. Стимулы при этом могут быть разными: от налоговых, которые достаточно эффективны, до просто демонстрации примера. Последнее, думаю, может эффективно сработать в добровольном медстраховании, учитывая возросший интерес молодых поколений к качеству жизни и заботе о своем здоровье. В подобных вопросах многое зависит не только от традиций и общеэкономической ситуации, но и от запроса общества.

Петр Рушайло