Сырье и технологии: что на самом деле меняет структуру российской экономики
Мнение эксперта
Фото: холдинг «Бронка Групп»
Фото: холдинг «Бронка Групп»
Когда говорят, что российская экономика переходит от сырьевой модели к диверсифицированной, обычно подразумевают уход от нефти и газа. Но это поверхностное прочтение тренда. Доля нефтегаза в экономике остается высокой и в обозримой перспективе такой и останется. Меняется другое — структура добавленной стоимости вокруг сырьевого ядра. Мы перестаем продавать только сырье и начинаем продавать технологии для его добычи. И это куда более глубокий сдвиг, чем формальное снижение отраслевой доли в ВВП.
В Петербурге это видно по цифрам. По итогам 2025 года индекс промышленного производства в городе составил 105,4%, в обрабатывающих отраслях — 107%. На фоне общероссийского замедления это не просто рост, а смена его структуры. Производство электроники прибавило 26%, прочих транспортных средств — почти 40%. Свыше 60% промышленных инвестиций пришлось на высокотехнологичный сектор. За этими цифрами стоит вполне конкретная экономика: дорогой капитал работает как жесткий фильтр и пропускает в инвестиционный портфель только проекты с понятным дефицитом на рынке и просчитанным возвратом.
Завод «Измерон», входящий в холдинг «Бронка Групп», работает именно в этой логике. Мы производим внутрискважинное оборудование для нефтегазового сектора, то есть формально находимся в той же сырьевой нише. Но содержание этой работы — высокотехнологичное машиностроение. С 2008 года, задолго до санкций, мы инвестировали в собственную инженерную школу и НИОКР. К сегодняшнему дню номенклатура расширена с 50 до 200 групп изделий, локализация доведена почти до 100%, продукция замещает оборудование Schlumberger, Weatherford и Baker Hughes на месторождениях Ямала, Уренгоя, Оренбурга, Астрахани.
Последние три года дали нам не только рост заказов, но и принципиально новые компетенции. Главная из них — выход на оборудование для шельфа. Это класс продукции, которого в России раньше не существовало: комплексы верхнего заканчивания скважин для подводных добычных систем, рассчитанные на двадцать лет работы без капитального ремонта. Первые элементы комплекса уже проходят испытания на Южно-Киринском месторождении. Все материалы и комплектующие — российские, финансирование — собственные средства, без субсидий и грантов. Экономика проекта простая: для заказчиков это снятие санкционного риска и существенно более низкая стоимость при сопоставимом с западными аналогами качестве.
Теперь о вызовах. Главный — это не санкции и не нехватка технологий. Это стоимость капитала и дефицит кадров. Ключевая ставка на уровне 14–15% удлиняет окупаемость любого инвестпроекта, а вице-губернатор Петербурга Кирилл Поляков оценивает нехватку рабочих и инженеров в городском промышленном комплексе в 10 тыс. человек. Плюс зарплаты в отрасли растут быстрее, чем в среднем по экономике. Все эти факторы давят на маржу. У этого давления есть и обратная сторона: оно отсекает проекты без внятной экономики и заставляет концентрироваться на автоматизации. Город здесь движется в правильном направлении — с программой льготных займов на роботизацию под 3% и почти 2 тыс. промышленных роботов на предприятиях.
В горизонте трех-пяти лет ставка нашего холдинга — на углубление в сложные технологические ниши. Шельф — первое направление. Второе — интеллектуальные системы мониторинга и управления скважинами, открывающие переход к предиктивной аналитике на больших данных. В перспективе будем трансформировать наш научно-производственный кластер в Петербурге в цифровые фабрики — это касается и «Измерона», и Прядильно-ниточного комбината им. Кирова.
Год назад ПМЭФ-2025 показал, что страна и город этот вектор поддерживают: Петербург подписал инвестиционных соглашений на сумму более триллиона рублей, из которых свыше 500 млрд — промышленные проекты. От нынешнего форума жду подтверждения тренда. Если темп удержится, через несколько лет российская промышленность будет производить принципиально иную продукцию: более сложную, с большей долей интеллектуальной составляющей. И именно это, а не уход из нефтегазовой ниши и есть настоящая диверсификация.