Олег Волков: «Ария — это эмоция под микроскопом»
Знаменитый оперный певец рассказал, почему переехал из Краснодара в Париж, какая ария — его любимая и в каких местах юга России он по-настоящему отдыхает.
Это сейчас Олег Волков живет в Париже и собирает тысячи зрителей на лучших площадках Европы. Про его глубокий драматический тембр говорят так — «завораживающий». И отмечают внимание артиста к психологической стороне роли и философский, почти медитативный подход к музыке. Но когда-то он пел частушки с бабушкой в небольшом поселке Кавказского района на Кубани и учился на лингвиста.
Как появился интерес к классической музыке? Какие роли любимые? Редакция не могла упустить возможность задать эти вопросы. И потому, когда 34-летний исполнитель приехал на малую родину выступить с программой «Основание» в Концертном зале, назначила встречу.
«В опере нашел ответы на экзистенциальные вопросы»
— В юности вы пели в ансамбле народной песни, но учиться пошли на лингвиста и даже успели поработать переводчиком на Олимпийских играх в Сочи. Почему решили вернуться к музыке и перешли от фольклора к классике? Кто-то разглядел талант или это была внутренняя потребность?
— Я думаю, среда сама меня выбрала. Помните, как у Маяковского? «Ведь, если звезды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно?» Все-таки есть потребность у общества, чтобы хорошие голоса звучали, что-то транслировали — идеи, смыслы, красоту.
Мое детство прошло с музыкой: бабушка пела за столом на праздниках, вместе мы учили частушки. Люди вокруг постоянно говорили: «У тебя такие данные, тебе нужно заниматься вокалом». Лет в 16-17, после ломки голоса, я понял, что пора развивать то, что есть. Однако учиться пошел на лингвиста — казалось, нужно получить какую-то стабильную приземленную профессию. При этом уже с первого курса пел в хоре Института культуры. Меня заметили в администрации города. Были и сольные концерты, и выступления с оркестром. После третьего курса я понял: это будет моя жизнь. Деятельность переводчиков уже тогда умирала, стало понятно, что через 10-20 лет эти специалисты будут не так нужны. А в классической музыке нашел ответы на экзистенциальные вопросы: про любовь, смерть, духовное единение, чувственность. Я хотел заниматься творчеством, которое будет актуально всю жизнь. За последние четыреста лет человечество там уже все написало.
— Когда произошел вот этот щелчок — и вы решили получить классическое музыкальное образование за границей?
— Я ездил в Москву, Петербург, искал педагогов, но не случилось внутреннего «дзынь». А потом на конкурсе познакомился с девушкой из Германии, она сказала: «У меня есть для тебя педагог, приезжай». Чуть позже я выиграл другой конкурс, мне оплатили поездку в Чехию. И я решил: «Заодно увижусь с немецким преподавателем». Он тогда преподавал в Ганновере и Тулузе. Послушал меня полчаса и сказал: «Если не таким, как ты, петь оперу, то кому? Выбирай — Германия или Франция?» То есть все случилось само собой, у меня не было цели уехать из России. В Краснодаре у меня все было хорошо: концерты, предложения от известных коллективов, оркестров. Но я тогда подумал: «Если без образования получается так хорошо, то что будет с образованием? Значит, нужно ехать и работать». Я как раз закончил учебу в вузе, написал диплом и переехал во Францию.
— И, что редкость, вас сразу взяли на второй курс тулузской консерватории…
— Да. Но это как с языком: ты можешь говорить, но не уметь писать. Здесь было то же самое. Мне пришлось возвращаться к базовым вещам: теории, гармонии, сольфеджио. Тогда казалось: «Господи, зачем мне это? Я же уже пою». Позже понял: без теоретической базы никуда. Пришлось огромный пласт осваивать практически с нуля. Первые годы были очень тяжелыми. Сначала ты все впитываешь, как губка, потом наступает сильный спад — иногда на несколько месяцев. И только потом медленно выходишь на плато.
— Знание нескольких языков помогало в учебе, адаптации?
— Конечно. Музыкальный слух, восприятие разных оттенков слова, богатый словарный запас, натренированная память, умение быстро интегрировать что-то новое в повседневность — все это связано, все это про коммуникацию. Когда у тебя опера на 300 страниц, а твоя партия — 100 с лишним страниц, ты должен знать не только свою музыку, но и всю драматургию целиком: как развивается действие, какие возникают конфликты. Мозг начинает связывать такие вещи, и это очень облегчает задачу.
«Комедийные роли — это всегда зона дискомфорта»
— В музыке всегда есть послание, которое адресовано слушателям. Как вам удается расшифровать его, вникнуть в характер героя? Читаете ли вы книги, слушаете ли музыку тех лет, чтобы понять культурные нюансы, политический контекст?
— Безусловно. В среднем, на подготовку роли нужен месяц, идеально — два. Но это роскошь. Сезон начинается — и проекты идут один за другим. До начала репетиций у тебя есть примерно месяц, чтобы собрать все воедино: раскрыть ноты, понять, что хотел сказать автор.
Первое, что ты делаешь, — смотришь исторический контекст: в какие годы написана опера, что происходило в это время Европе, какие были художественные тенденции, кто доминировал в искусстве, какие были нравы, почему эта опера вообще появилась и насколько актуальна сегодня. И все это складываешь в свой внутренний «горшочек».
— Когда вы поете, вы представляете все картинками?
— Обязательно. Если я не вижу картинок, ничего не рождается. Ты закидываешь все это в себя — и мозг начинает генерировать образы, эмоции. Такие детали и создают целостность персонажа. Когда артисты играют по-настоящему, зрители это чувствуют, проживают горе, счастье, шок вместе с нами.
Ария — это же эмоция под микроскопом. Если нет сильного переживания — нет арии, картинка не складывается.
— Вы выступали на самых красивых площадках мира: в Национальном театре Каталонии в Барселоне, в Парижской филармонии, опере Ниццы, театре Елисейских полей и многих других. Есть ли у вас любимое место, от которого до сих пор захватывает дух?
— Парижская филармония. Там невероятная акустика и масштаб: около 2 500 зрителей. И Опера Гарнье, тоже в Париже. Там каждый уголок — произведение искусства.
— Были ли у вас роли, которые особенно тяжело дались?
— Сложно играть комедийные роли. Страдать умеют все, а вот сохранить в себе эту юродивость, умение быть шутом, трикстером, выйти на сцену с легкой самоиронией, передать сарказм, не уходя в крайности, — это дорогого стоит. Вот Янковский в фильме «Тот самый Мюнхгаузен» — абсолютно органичен. Нужна особая энергия, другое включение тела. Это всегда зона дискомфорта.
— Есть ли у вас любимые арии? И какие еще не исполнили, но мечтаете об этом?
— Та, с которой я выступил в Краснодаре — ария короля Филиппа из оперы «Дон Карлос» Джузеппе Верди — одна из моих любимых. Что касается роли мечты, — нет. Мечтать о роли — это как мечтать о работе. А я не хочу работать, я хочу жить музыкой. Мое главное желание — найти внутреннюю тишину и через творчество делиться ею, окружить себя людьми, которые вдохновляют.
У меня есть ментор — не педагог, а человек, который своим примером показывает, что значит быть большим артистом. Это французский баритон Людовик Тезье, победитель международного конкурса Operalia. В следующем году мы будем вместе исполнять оперу Верди в Монако: он — Риголетто, я — Монтероне. И ради таких моментов понимаешь, зачем все это было. Ценишь, когда рядом оказываются люди, которые несут что-то большее, чем просто музыка и текст. Такие артисты становятся маяками.
— После концерта вы чувствуете опустошение или, наоборот, наполненность?
— Во время выступления я отдаю все. Конечно, устаю и физически, и эмоционально. Но эта внутренняя пустота — очень светлая. Это пространство для чего-то нового. И потом, после концертов, люблю уезжать на природу. Просто смотреть, молчать, быть в тишине.
«Путешествовать стоит, чтобы не терять способность удивляться»
— У вас есть «места силы», где восполняете ресурс?
— В родных краях это горы: Бзерпинский карниз, Азиш-Тау, Большой Тхач. Я вообще люблю походы, единение с природой. В Париже достаточно иногда просто выйти на улицу, чтобы почувствовать себя счастливым. Когда появляется свободный день, я бегу в Музей Орсе — там и само здание невероятное, и все искусство XIX–XX века: Моне, Мане, Ван Гог, Ренуар. В Лувре люблю итальянцев и все, что связано с эпохой Возрождения. Когда смотришь на работы Леонардо да Винчи, возникает ощущение живого света. Искусство, наполненное смыслом, — это что-то потрясающее. Но знаете, красота есть везде. Просто нужно остановиться и увидеть. Не анализировать, а дышать и наслаждаться моментом.
— Вы много где бывали. Какие страны особенно впечатлили?
— Я люблю весь мир. Европа — колыбель культуры, музыки, искусства. Но и Азия, и Африка прекрасны. Когда впервые попадаешь на гору Синай в Египте или в Китай, возникает ощущение, что ты оказался на другой планете. Другая эстетика, другое мышление. И это невероятно захватывает.
Недавно отдыхал с мамой в Стамбуле, это ее первая заграница. И видеть ее восторг было отдельным счастьем. Наверное, ради этого и стоит путешествовать — чтобы не терять способность удивляться. Везде есть и красота, и ужас. Но даже в ужасе иногда есть красота. Все это заставляет думать, чувствовать, вдохновляться и жить дальше наполненным.