Спасти нельзя ликвидировать

К 2030 году доля реабилитационных процедур в банкротстве должна вырасти втрое. Такой ориентир поставило правительство, утвердив в конце 2025 года национальную модель целевых условий ведения бизнеса. Между тем в прошлом году в России было введено лишь 59 реабилитационных процедур, что оказалось абсолютным минимумом за десять лет. Управляющий партнер «Замалаев, Стороженко и партнеры» Павел Замалаев — о том, насколько действующая «ликвидационная» модель банкротства мешает достигать результатов, заявленных государством.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Восстанавливать платежеспособность бизнеса или ликвидировать его — одна из главных дилемм в регулировании несостоятельности как в России, так и за рубежом. И главный вопрос состоит в том, за кем же остается окончательное решение: за государством, системными кредиторами (банками, институтами развития, госкорпорациями) или бизнесом?

Соотношение реабилитационных и ликвидационных процедур — это не только отражение законодательной техники, но и показатель того, что именно система банкротства считает приоритетом: спасение предприятия как бизнес-единицы, генерирующей доход для своих владельцев, или максимально быстрое завершение его жизненного цикла. В современных экономиках реабилитационные механизмы важны, поскольку они позволяют сохранить рабочие места, деловые связи и налоговую базу, а ликвидационные — потому что, с одной стороны, обеспечивают предсказуемое и равномерное удовлетворение требований кредиторов, а с другой, гарантируют эффективное перераспределение собственности. Однако реальная эффективность любой модели видна не по декларациям, закрепленным в законе, а по статистике применения процедур.

Модель банкротства в России развивалась не органически, а рывками: конечно, выпадение института несостоятельности из сферы регулирования на период с 1917 по 1992 год не могло не сказаться на качестве регулирования и на правоприменительной практике, но в 1992 году с принятием закона РФ «О несостоятельности (банкротстве) предприятий» модель несостоятельности в России фактически была переучреждена. Каждый из трех законов о банкротстве, которые случились в новейшей истории России, соответствовал духу времени и происходящим в стране экономическим процессам, равно как и модель несостоятельности, сложившаяся на сегодняшний день. Предлагаю, не углубляясь в детали, сопоставить ее с тремя другими правопорядками: США, ЕС и Германии.

Сравнение показывает: реабилитация в банкротстве работает там, где она встроена в обычную деловую практику и подкреплена механизмами раннего вмешательства. Наиболее зрелой в этом отношении остается модель США, где на реабилитационные процедуры приходится почти 40% корпоративных банкротств; ЕС и Германия, в свою очередь, являются переходными системами с растущим акцентом на реструктуризацию. По ЕС статистика в разрезе ликвидационных и реабилитационных процедур не ведется, доступны лишь данные по отраслям и общей динамике, и они указывают на рост числа соответствующих процедур, а в Германии счет реабилитационных процедур вообще идет на сотни и составляет не более 2% от общего числа.

В России же реабилитация пока остается скорее нормативной возможностью, чем статистической реальностью. По данным Федресурса, в 2025 году было введено лишь 59 таких процедур, что является абсолютным минимумом за десять лет; все это десятилетие количество и доля реабилитационных процедур стабильно снижались.

Позиция государства по этому вопросу понятна. Действующая компания выгодна не только собственникам, но и бюджету: там, где есть прибыль, есть и налог на нее; там же, где прибыли нет, но деятельность продолжается, сохраняются отчисления с фонда оплаты труда и косвенные налоги, прежде всего НДС. Свою роль играют и ведомственные KPI: так, в конце 2025 года правительство утвердило распоряжением национальную модель целевых условий ведения бизнеса, в том числе по направлению «Банкротство». Согласно этому документу, доля реабилитационных процедур к 2030 году должна вырасти не менее чем втрое. Государство отреагировало на поставленную задачу предсказуемым образом, издавая нормативные акты.

Между тем подлинная цель, по всей видимости, состоит не в том, чтобы в отчете Федресурса за 2030 год число реабилитационных процедур оказалось втрое больше, чем в 2025-м. Реальными и оправданными приоритетами видятся стабильные налоговые поступления (с выручки, фонда оплаты труда и прибыли) и социальные понятные и оправданные задачи. А вот почему самоцелью становится именно количество реабилитационных процедур, это вопрос открытый.

Попробуем разобраться: так ли плоха действующая модель банкротства, которую принято считать ликвидационной? Позволяет ли она достигать обозначенных выше реальных целей и достаточно ли одного «хорошего закона», чтобы развернуть ее в сторону реабилитации?

Одна из ключевых функций эффективной модели банкротства — быстрое перераспределение актива от собственника, не могущего извлекать из него прибыль или хотя бы поддерживать деятельность, к тому, кто на это способен, а значит, способен и платить налоги. В России такое перераспределение обеспечивается через торги в рамках процедуры банкротства, то есть та самая реальная цель, к которой в конечном счете стремится государство, уже достигается, пускай и в ликвидационной парадигме.

Можно ли повысить эффективность перераспределения активов в банкротстве? Да, за счет повышения эффективности самих торгов. Сегодня они растянуты на три этапа с интервалами между ними не менее 25 рабочих дней. В одном из законопроектов, который так и не был принят, предлагалось проводить торги в один этап: при отсутствии заявок на повышение начальной цены она начинает снижаться по аналогии с действующим механизмом публичного предложения. Аналогичная норма есть и в новом проекте поправок к закону о банкротстве, однако с существенной оговоркой: она применяется только к лотам стоимостью свыше 1 млрд руб. и только к объектам, не относящимся к недвижимости. Такая оговорка отсекает абсолютное большинство лотов; если ко второму чтению ее снимут, эффективность регулирования банкротства существенно возрастет, причем безотносительно к динамике числа и доли реабилитационных процедур.

В завершение — ответ на главный вопрос: чья все-таки дилемма «реабилитация vs ликвидация»? Как уже отмечалось выше, это не дилемма государства: в условиях рыночной экономики оно при всем желании не может вменить бизнесу определенное количество реабилитационных процедур, равно как не может вменить ему и рост ВВП. Это объективные процессы, которые не регулируются напрямую нормативными актами. Разумеется, государство как регулятор может влиять на эти процессы, и нормативная база, позволяющая реабилитировать попавшие в трудное положение компании, безусловно, должна существовать. Но решение, реабилитировать бизнес или ликвидировать, всегда было и остается за его владельцами.