Ода к гадости

В длинном списке литературной премии «Большая книга» биография малоизвестного поэта Серебряного века Александра Тинякова, написанная прозаиком Романом Сенчиным. Обстоятельную и вежливую книгу о писательском злословии, поэтическом цинизме и протестном нищенствовании прочитал Сергей Чередниченко.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Книга о скандальном поэте и публицисте Александре Тинякове (1886–1934) для Романа Сенчина, до того выпустившего несколько сборников статей и рецензий о текущей литературе,— первый опыт полноценного биографического исследования. Автор честно предупреждает, что он не «архивный спелеолог», а почти все материалы взяты из открытых источников. Впрочем, до некоторых источников нужно было добраться. Так, Сенчин пространно цитирует рукописи поэта: «Отрывки из моей биографии», хранящиеся в Пушкинском доме, и дневник — доказательство антисоветской деятельности из архива ФСБ. Эти документы были частично известны ранее благодаря изысканиям литературоведа Глеба Морева и автора первой биографии Тинякова писателя Вардвана Варжапетяна, но теперь представлены читателю в максимальном объеме.

Если судить о работе строго филологически, нельзя не отметить отдельные недочеты.

В рассказе о переписке Тинякова с поэтом Иваном Рукавишниковым Сенчин простодушно признается: «Расшифровывать дословно письма я поленился: у их автора ужасный почерк».

А в эпизоде о публикациях Тинякова в черносотенной газете «Земщина» в связи с делом Менделя Бейлиса отмахивается от изложения сути процесса: «Не буду вдаваться в подробности… интернет вам в помощь». Отсылки к тому, о чем «можно прочитать в интернете», встречаются в книге еще несколько раз. Такие небрежности выглядят как минимум нелепо на фоне основательной проработки архивных материалов и снижают градус драматизма — то же дело Бейлиса, безусловно, стоило пересказать в контексте довольно подробного разговора об антисемитских умонастроениях Тинякова.

Смысловой центр книги — развивающийся в течение всей писательской биографии Сенчина тиняковский сюжет. Перед нами идеальный случай связи автора и героя. Сенчин вспоминает, как еще подростком обнаружил неизвестное имя в восьмитомном собрании Александра Блока. Потом в 1998-м приобрел на последние студенческие деньги книгу стихов. С тех пор образ Тинякова несколько раз появлялся в его прозе, провоцируя раздражение литературного сообщества. Но жаль, что Сенчин не пытается рефлексировать над своим интересом к этой одиозной фигуре, оставляя его в сфере творческой интуиции.

Зато книга живописует громадную мрачную картину чужих рефлексий.

Современники за глаза называли Тинякова «гнидой обезьяньей палаты» (Алексей Ремизов), «литератором довольно способным, но гаденьким» (Корней Чуковский).

Наши современники тоже не упустили возможности поупражняться в акробатической ругани: «недопроклятый русский поэт» (Евгений Евтушенко), «зоологический антисемит и клинический мизантроп» (Сергей Костырко), «просто гаденыш, когда надо наглый, когда надо трусливый» (Дмитрий Быков, признан в РФ иноагентом), «поэт грязи», но и «ангел грязи» (Нина Краснова).

Тинякову эти инвективы как с гуся вода, ведь свой авторский миф он строил на не менее язвительных самохарактеристиках: «Живу — двуногое животное,— не зная ни добра, ни зла».

Писавшие о нем, включая Сенчина, усматривают в этих строках то игровое ерничанье в духе капитана Лебядкина, то декларацию аморализма. Но учитывая, что внутреннее содержание стихов Тинякова подчас глубже внешней демонстративной провокативности, что как раз отмечает Сенчин, можно предположить здесь аллюзию на известное определение человека, данное Платоном: «животное о двух ногах, лишенное перьев». В насмешку над сией мудростью Платону поднесли ощипанную курицу, а определение стало синонимом абсурда. Не сравнивает ли себя с этой курицей глумливый Тиняков?

Надо отдать должное выдержке и чувству меры Сенчина: за всю книгу он ни разу не позволил себе впасть ни в апологетику, ни в огульное охаивание. Вот он цитирует предельно циничные стихи: «Едут навстречу мне гробики полные, // В каждом — мертвец молодой, // Сердцу от этого весело, радостно, // Словно березке весной!» И хотя чувствуется, что эмоциональное напряжение автора на пределе, оно едва прорывается: «Сейчас прочитал в сотый или двухсотый раз и могу сказать одно слово: жутко».

Первое, что обычно вспоминают о Тинякове: в середине 1920-х он удалился из официальной литературы и стал профессиональным нищим — бродил с табличкой «Подайте на хлеб писателю, впавшему в нужду».

Его «демарш был воспринят ленинградским литературным сообществом как оскорбление звания литератора», причем опять наглое, циничное, как его стихи. Обращаясь к мемуарам и современным исследованиям, Сенчин убеждает: причиной того, что Тиняков «потерял человеческий облик», было не пьянство, а сознательный протест. Протестное нищенствование исторически обусловлено родной Тинякову крестьянской средой, в которой «крайняя форма горя выражалась в том, чтоб пойти по миру».

На последних страницах Сенчин доходчиво формулирует общий пафос книги: «Тиняков… порой жалкий, порой агрессивный. Но вот загадка этого маленького человека: без него 1910–1920-е были бы несколько иными». Остается согласиться и добавить, что и 1990–2000-е годы, когда Тиняков был возвращен в литературу, в том числе через прозу Сенчина, без этого имени теперь тоже невозможно представить.

Роман Сенчин. Александр Тиняков: Человек и персонаж.— М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2025

Сергей Чередниченко