Рай кромешный

В Музее Барберини в Потсдаме открыта выставка «Авангард: Макс Либерман и импрессионизм в Германии». Большая экспозиция, в которой наряду с германскими собраниями поучаствовали музеи Австрии, Франции, Испании, не только подробно рассматривает творчество великого немецкого художника Макса Либермана (1847–1935). Она словно укрупняет фигуры его последователей и, конечно, вписывает их в суровый исторический контекст. Рассказывает Эсфирь Штейнбок.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Выставка охватывает период с конца 80-х годов ХIХ века до последних лет Веймарской республики. С точки зрения обычного понимания импрессионизма и нижняя-то граница периода несколько задрана вверх, а уж верхняя отправлена подозрительно далеко вперед. Но это и не французский, а немецкий импрессионизм — заимствованный и совсем не быстро и не просто привитый к художественной жизни Германии конца позапрошлого века. Она очень долго оставалась консервативной, академической — и, по мнению тех, кто чувствовал время острее и умел оглядеться вокруг, отсталой. Кстати, этим же объясняется и название экспозиции: импрессионизм фактически стал первым «узаконенным» модернистским течением в немецком искусстве.

Макс Либерман стал главным героем выставки не только по праву своего долгого жизненного пути, упорства и таланта — именно он «завез» импрессионизм после многих лет, проведенных в Париже, и поездок в Голландию. Интересно, что формирование его как художника пришлось на годы антагонизма Франции и Германии после их войны друг с другом. Во Франции Либермана довольно долго, вплоть до 1880 года, не принимали — как чужака, «боша», «немца».

А в Германии, искренним патриотом которой он был всю жизнь, называли его новаторские крупные мазки и световые пятна «пачкотней», при случае, когда другие аргументы кончались, не забывая напомнить художнику о его еврейском происхождении.

На потсдамской выставке его путь выглядит гармоничным, целеустремленным и внутренне логичным — без сломов, мгновенных скачков и революционных прозрений: все превращения его стиля естественны и оправданны. И видно, как сила его живописи влияла на других художников, действительно создавших совместными усилиями немецкий импрессионизм.

Речь прежде всего о Максе Слефогте и Ловисе Коринте, вошедших в центральную «тройку» направления. Их объемное присутствие в экспозиции не только укрупняет значение каждого, но и подчеркивает особенности немецкой ветви импрессионизма — меньше, чем у французов, легкости, больше психологизма — и, что важно, ускоренную эволюцию почерка к экспрессионизму. Впрочем, серия женских портретов Коринта или театральный цикл Слефогта могли бы стать основой для отдельных выставок. Да и других художников хочется рассмотреть подробнее. Например, Лестера Ури, чей зал на выставке в музее Барберини пользуется особым вниманием. Его называют «художником дождливого Берлина», можно добавить — ночного Берлина. Мокрые мостовые, отражения домов и машин, таинственная темнота или сумерки — время одиночества и пробуждения тайных желаний; атмосфера быстро растущего, очень оживленного города. Картины — точно кадры из фильмов-нуар. На самом деле Ури совсем не ладил с Максом Либерманом, который со временем стал и своего рода функционером, лидером «Берлинского сецессиона».

Но в контексте этой экспозиции оба художника, можно сказать, усиливают и поддерживают друг друга. Взгляд потомков, наверное, и должен быть примиряющим.

Лессер Ури, в отличие от Либермана, был замкнутым, вел одинокую, закрытую от посторонних глаз жизнь — и это легко «вычитать» из его изумительных работ. Как и Либерман, Ури был берлинским евреем, правда, в отличие от главного немецкого импрессиониста, человеком бедным и едва сводившим концы с концами. Но в известном смысле «повезло» ему больше, чем его великому оппоненту. Ури «успел» умереть в 1931 году и не увидеть, что стало с его городом и страной в 1933-м.

Об этом — прекрасный и страшный последний зал выставки, «Ванзейский рай». В Ванзее, зеленом пригороде Берлина, Либерман купил землю еще в 1909-м, построил там дом для своей семьи, а с 1915 года еще и много писал свой сад и соседние улицы — есть около двухсот картин, радостных и наполненных светом. В «райском зале» висит всего один непейзаж — последний автопортрет, написанный Либерманом в 1934 году, за год до своей смерти и через год после прихода к власти Гитлера: художнику на нем 87 лет. В мае 1933 года, когда в Берлине нацисты жгли книги, он сложил с себя полномочия почетного президента Прусской академии художеств — не стал дожидаться, пока выгонят. В письме об отставке он написал: «Всю мою долгую жизнь я всеми силами пытался служить немецкому искусству. Я убежден, что искусство не имеет ничего общего ни с политикой, ни с происхождением. Я больше не могу относиться к Прусской академии художеств, поскольку моя точка зрения теперь не имеет значения».

Одному из гостей, посетивших художника в его ванзейском уединении, Либерман тогда сказал: «Живу исключительно из ненависти. Я больше не смотрю в окно, не хочу видеть новый мир вокруг меня» (кстати, так называемая «Ванзейская конференция» нацистов, на которой было принято решение об «окончательном решении еврейского вопроса», была проведена на вилле, находящейся почти по соседству с домом Либерманов). После смерти художника у его жены отобрали все имущество. Она оставалась в Берлине, где и покончила с собой в марте 1943 года, наглотавшись снотворного, чтобы избежать депортации в концлагерь. Огромная коллекция французских импрессионистов, собранная Либерманом, была разорена (расследования и суды тянутся до сих пор). И кажется, что старик на автопортрете все это знает.