Гора расходящихся тропок

Серия ЖЗЛ пополнилась новой книгой прозаика, биографа и кинодокументалиста Максима Гуреева «Даур Зантария. Книга, найденная в Сухуме». Литературное путешествие в красивый и трагичный абхазский мир совершил Сергей Чередниченко.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Имя прозаика, поэта и журналиста Даура Зантарии (1956–2001) сегодня малоизвестно широкой публике, хотя и забытым его назвать нельзя. В Абхазии работает названный в его честь культурный центр. Главный роман Зантарии «Золотое колесо», описывающий «встревоженный улей» национальных миров Сухума на пороге грузино-абхазской войны, был впервые опубликован в журнале «Знамя» в 1997 году, а затем несколько раз переиздавался. О Зантарии писали известные московские литераторы Татьяна Бек, Марина Москвина, Леонид Бахнов, Игорь Сид и другие. Образы Абхазии, где при Хрущеве «кукурузу насаждать было нечего, ибо все там на мамалыге выросли», и ее прекрасного сына — «умиротворяющего» Даура — запечатлел в повести-путешествии «Ожидание обезьян» Андрей Битов. И вот теперь вышла в свет первая биография в серии ЖЗЛ.

Обезьяны в травелоге Битова так и не появились. И словно рифмуясь с тем мастерски обманутым ожиданием, выпускник битовского семинара прозы (1992) Максим Гуреев написал о Зантарии не привычную линейную биографию, а документальный роман с обратной композицией. Центральный образ книги — двуглавая Сухумская гора, она же гора Чернявского, она же Фуникулер. Строительство этого транспортного средства не было завершено, а название горы прижилось. Так что обманутое ожидание в «абхазском тексте» русской литературы, возможно, мотивировано неосуществившимися планами советских проектировщиков.

С вершины Фуникулера Гуреев запускает «колесо сюжета» (еще одна смысловая рифма к заглавию упомянутого романа Зантарии). Тут появляются две важные художественные особенности этого документального романа.

Во-первых, сквозная метафора кинопленки — жизнь героя раскручивается от ее конца к началу. Этот образ неслучаен: Зантария написал несколько сценариев к кинофильмам, самый известный из которых — «Сувенир» («Грузия-фильм», 1986).

Во-вторых, Гуреев постоянно рефлексирует над тем, как он пишет, смотрит на самого себя со стороны, точнее — сверху, взглядом бога, который наблюдает за тем, как писатель пишет роман о писателе: «Этот сюжет, хотя и не запечатленный на кинопленке, найденной Дауром на подходе к родному Тамышу, уже является частью данного повествования, которое, как мы помним, развивается с конца и катится с Фуникулера вниз, к морю». Получается, что документальный роман написан в модернистской технике метапрозы — предметом исследования Гуреев сделал не только биографию героя, но и сам процесс разворачивания повествования.

Зачем автору так усложнять: себе — творческую задачу, читателю — процесс восприятия? Не проще ли было изложить события жизни в хронологической последовательности, приправив колоритными деталями быта? Факты биографии героя в книге, конечно, изложены: детский шок от того, что родители оказались не родными, что его усыновили; тяжелая служба в армии, закончившаяся побегом из части; ужас войны 1992–1993 годов, когда все рукописи в доме в Тамыше погибли под обстрелом, а сам Даур был ненадолго «похоронен» взрывом снаряда установки «Град»; наконец, жизнь в Москве во второй половине 1990-х, когда писатель скитался по чужим углам и съемным квартирам. Деталей тоже в избытке, особенно завораживает кавказская флора, постоянно прорастающая в повествовании,— самшит и магнолии, эвкалипт и сосны.

Однако только усложненным художественным способом можно было рассказать о Зантарии главное — не просто биографию, но историю души.

Так, московская бесприютность укрупняется с помощью классического остранения: период жизни во 2-м Амбулаторном проезде показан глазами «ободранного местными собаками» кота, которого Зантария подобрал, выходил, откормил, назвал Иннокентием. Как стеклышки в калейдоскопе, складываются в причудливый узор имена авторов, составлявших круг чтения писателя: модные в 1990-х Карлос Кастанеда и Милорад Павич, мировозренчески и стилистически близкие Саша Соколов и Венедикт Ерофеев.

Колесо сюжета постоянно петляет по склону, увитому множеством тропок. Часто оно сворачивает на тропинку дружбы с Битовым, и в повествовании возникают обширные цитаты из «Пушкинского дома», который Зантария очень ценил. Затем возвращается на основной путь — предчувствие войны и переживание ее последствий, и разговор смещается в сферу литературоведения — Гуреев комментирует жизнь героя и историю страны цитатами из «Золотого колеса» и неоконченного романа «Феохарис» (главы из него впервые опубликованы в конце книги). Отдельная тропка — история близкой дружбы с Татьяной Бек, и тут в тексте возникают переплетения стихов, с которыми поэты обращались друг к другу; перед читателем разворачивается настоящий поэтический роман.

В книге много библейских цитат, есть удивительный эпизод о сухумском темнокожем водителе рейсового автобуса Астамуре, который примет подстриг и под именем отца Амвросия уедет служить в Алма-Ату. Религиозность Зантарии постоянно подсвечивается, но без нажима. Христианские мотивы замыкаются в последней главе, которая называется «Начало». Читатель наконец узнает, что официальное имя Сергей было дано в «советском делопроизводстве», чтобы нивелировать (это не получилось) «национальное, семейное» Даур, при крещении же он выбрал имя Давид. И тут становится ясно, в чем главная причина повествовательной сложности документальной прозы Гуреева: книга написана о Дауре, но повествует она о его внутреннем человеке — Давиде.

Гуреев Максим. Даур Зантария. Книга, найденная в Сухуме. — М.: Молодая гвардия, 2026.