Остров относительности Эпштейна

Непривычно рано — в разгар весны — выходит новая книга Виктора Пелевина «Возвращение Синей Бороды». В ней классик выясняет, кто на самом деле являлся детоубийце Жилю де Рэ в ходе демонических ритуалов, какова главная задача национальной философии, откуда в Россию прибудет окончательный чебурашка и за что Муся Боцман не любит Константина Голгофского. Ознакомившись с романом-пересказом, Михаил Пророков обобщает пересказанное еще короче.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Виктор Пелевин — важнейший фактор стабильности нашей жизни. Последние пять лет — особенно.

Мы не знали, не только будет ли в этом году новая книга (будет), но и когда она выйдет (в начале осени), и про что в ней будет рассказываться (про трансгуманистическое будущее, про мозги в банке). Это вселяло уверенность, успокаивало, помогало расслабиться.

Всему приходит конец — в новой книге Пелевина об этом довольно много. Новый роман вышел в конце весны. Трансгуманизма в нем нет, как нет и будущего.

Более того, место и время его действия не просто где-то тут и когда-то сейчас, злободневность описываемого выкручена на максимум. Герой романа занимается ни много ни мало разгадкой тайны острова Эпштейна, и итог его расследования превосходит самые леденящие кровь фантазии самых беспардонных таблоидов.

Да, «Возвращение Синей Бороды» — вновь роман-расследование, подобно трем предыдущим. Виктор Пелевин уже лет десять как освоил умение выдавать религиозно-философские наставления не в клювик, а в виде квеста. В 2023–2025 годах над детективными загадками ломал голову оперативный сотрудник службы безопасности Transhumanism Inc. Маркус Зоргенфрей, в 2017-м в «iPhuck 10» — полицейско-литературный алгоритм Порфирий Петрович (он же потом в «Путешествии в Элевсин» помогал Маркусу). Но оба эти гениальных сыщика охраняли сон и покой честных людей будущего. Действовать же в настоящем Пелевин в «Искусстве легких касаний» отрядил философа и романиста Константина Голгофского — ему же пришлось расхлебывать заваренную Эпштейном кашу и в новой книге.

При этом Голгофский в ней — герой и автор, но не рассказчик. Строго говоря, «Возвращение Синей Бороды» — это не то, что читатель держит в руках; это роман Голгофского, пересказываемый анонимным публикатором, решившим избавить читателя от необходимости самостоятельно одолевать три с лишним тысячи страниц. Отношения автора и публикатора при этом трудно назвать идиллическими: рассказчик, укрывшийся за не поддающимся идентификации «мы», корит автора за многословие, высмеивает за амбициозность и нередко влезает со своими ехидными комментариями.

Таким образом, между Джеффри Эпштейном, императором Тиберием (интерес к Древнему Риму не оставляет автора «Путешествия в Элевсин») и Жилем де Рэ, героем Столетней войны, маршалом Франции, соратником Жанны д’Арк, маньяком, садистом и педофилом, вступившими по воле автора в сложные сюжетно-временные отношения, и самим Виктором Пелевиным оказались инсталлированы не один, а два фильтра. Вслед за обычным — «описанные в книге люди вымышлены, у героев нет прототипов в реальном мире» — стоит второй: вымысел тоже на совести кого-то другого, к Жилю де Рэ, он же легендарный герцог Синяя Борода, подключилось сознание англофоба и мизогина Голгофского, ему и отвечать за последствия. Публикатор же несет ответственность только за произведенные — или непроизведенные — сокращения.

Впрочем, описания кровавых оргий не только в пелевинской книге, но и в 3000-страничном талмуде Голгофского практически отсутствуют. Зато, как нетрудно догадаться, в нем большое место занимают буддистские прогоны об иллюзорности всего сущего и тщете попыток его постичь посредством рассудка.

Несмотря на всю их близость тому, что говорилось во всех предыдущих повестях и романах Пелевина, безымянный публикатор и здесь если не смеется над автором, то не упускает случая снисходительно похлопать его по плечу.

Но настоящая страсть Голгофского — это не маньячные забавы и не буддизм. Он все-таки в первую очередь сочинитель, и любимое его дело — гвоздить критиков. Примерно этим он и занимается в конце романа под неумолкающие насмешки рассказчика, проводив в последний путь бедолагу Эпштейна, американского цэрэушника, израильского физика и еще ряд персонажей, более неожиданных, но особенной роли в событиях не сыгравших. Для самого Голгофского все кончается хорошо — ну, поскучал в Израиле, на который пришлась самая длительная часть расследования, зато написал там пару прикольных вещиц (входят в состав сборника); ну, пообщался с подселившимся в его голову Жилем де Рэ — так тот тоже за собой ничего особо маньячного не помнил. Да и у публикатора, по всей видимости, все ништяк. По крайней мере «главный инсайт этой длинной бестолковой книги» он цитирует с явным сочувствием:

«… Реальность вовсе не там, куда мы смотрим. Она не там, где брешут сетевые втиратели, философствуют витии, горят нефтебазы, рушатся дома, лопаются биржи, и наши судьбы кажутся отдельными друг от друга кошмарами, иезуитски переплетенными друг с другом. Реальность там, откуда мы глядим. А там между всеми нами нет и никогда не было никакой разницы. Там, куда мы смотрим, мы все рано или поздно поубиваем друг друга или просто сдохнем. Там, откуда мы глядим, никто и никогда не рождался и не умирал. Мы — это одно... Поэтому по большому счету мы не можем причинить страдание другому. Мы можем причинить его только себе».

Так что детки, которых растлевали, истязали и убивали,— это тоже мы. Просто мы это не сразу поняли, ну и погорячились немного.

В общем, похоже, к современности Пелевин вернулся — и вернул Синюю Бороду — затем, чтобы призвать ее к ответу за грехи прошлого, а самому — отдохнуть от несовершенств придуманного им будущего.

Один из главных скандалов XXI века — прекрасный повод предъявить нашему времени моральный иск, избежав упреков как в тенденциозности, так и в нездоровье своих фантазий. Ну а потом отозвать его в силу примирения сторон — раз мы это одно, то и судить некого.

Но проблема в том, что многим — автору этих строк, например — гораздо легче признать моральное родство с Жилем де Рэ, Тиберием, Жанной д’Арк, Маркусом Зоргенфреем, Атоном Гольденштерном, да хоть богиней Иштар — но не с насельниками и гостями острова Литл-Сент-Джеймс. Они слишком близко, они могли бы быть мы, поэтому мы отказываемся быть ими. Мы хотим оставить себе право глядеть на остров отсюда — оттуда, где между нами есть разница. И не спешим забираться туда, откуда кажется, что ее нет.