Дело о пропавшем органе

6 апреля 1836 года по новому стилю — 190 лет назад — майор Ковалев, проснувшись, обнаружил пропажу носа. Повесть Николая Гоголя с одноименным названием в том же году опубликовал в журнале «Современник» Александр Пушкин. Чиновник просыпается без носа. Тот разгуливает по Петербургу в мундире статского советника, молится в соборе, а потом возвращается. Объяснений нет. Это просто абсурд. Но почему этот абсурд оказался важнее многих серьезных романов? И почему через два столетия сбежавшему носу ставят памятники? Рассказываем, как французский анекдот превратился в русскую фантасмагорию.

Совершенно необыкновенное происшествие

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Когда в 1836 году в пушкинском «Современнике» появилась повесть «Нос», публика решила, что автор либо объелся белены, либо намеренно дурачит читателя. Еще бы: коллежский асессор майор Ковалев просыпается утром без носа. Не просто так: нос исчез, испарился, словно его и не было. А потом выясняется, что орган не пропал, а зажил собственной жизнью: разъезжает по Петербургу в мундире статского советника, молится в Казанском соборе, читает молитвы «с выражением величайшей набожности» и вообще ведет себя как самостоятельный человек, причем более высокого чина, чем его законный владелец.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Майор Ковалев, оставшись без носа, мечется по городу. Он едет к обер-полицмейстеру — не застает. Идет в газетную экспедицию — чиновник отказывается печатать объявление о пропаже, потому что «газета может потерять репутацию, если всякий начнет писать, что у него сбежал нос». Отправляется к частному приставу — тот после обеда не производит следствий, «что сама натура назначила, чтобы, наевшись, немного отдохнуть». Вся петербургская бюрократическая машина дает задний ход. Никто не хочет помогать человеку без носа. А сам нос в это время спокойно гуляет по столице, имея при себе чин, о котором Ковалев может только мечтать.

Ситуация абсурдная, но Гоголь описывает ее с ледяным спокойствием. Он не смеется, а фиксирует. Это и есть главный прием «Носа»: фантасмагория подается как обычное происшествие. Нос в мундире? Ну бывает. Отказываются печатать объявление о пропавшем носе? Закономерно. Чиновник после обеда не работает? Сама натура назначила.

Прошло почти 200 лет, а повесть до сих пор не дает покоя. Одни говорят о социальной сатире: дескать, Гоголь высмеял чинопочитание и бюрократическую тупость. Другие — об абсурдизме, предвосхитившем Кафку и Беккета. Третьи просто пожимают плечами и признаются, что ничего не поняли. Чтобы разобраться, как Гоголь умудрился написать эту странную вещь и почему ее так трудно раскусить, нужно вернуться к истории создания: откуда взялся сюжет, как повесть пробивалась к читателю и почему реакция современников оказалась столь же фантасмагорической, как сама повесть.

Петербургская тоска и французский анекдот

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Начало 1830-х годов. Гоголь, недавний выходец с Черниговщины, пытается покорить Петербург. Опыт актера — провальный. Чиновничья служба — тоскливая. Столица встречает его не хлебом-солью, а промозглой сыростью и равнодушием прохожих. Именно тогда, в 1832 году, он делает первый набросок повести. Потом дорабатывает в 1834-м, заканчивает в 1835-м.

Откуда сюжет? В те годы по рукам ходил переведенный с французского анекдот о пропавшем носе. Гоголь, любитель всего странного, ухватился за него. Но не обошлось и без высокой литературы. Исследователи находят следы Лоренса Стерна с его «Тристрамом Шенди», русского подражателя Якова Санглена и даже швейцарца Генриха Чокке с фельетоном «Похвала носу», переведенным в России в 1831 году. Идея витала в воздухе. Но только Гоголь догадался сделать нос не просто деталью анекдота, а полноправным чиновником, который выше по рангу, чем его бывший владелец.

С публикацией вышло не сразу. Гоголь попытался пристроить повесть в журнал «Московский наблюдатель». Редакторы отказали, назвав вещь «плохой, пошлой и тривиальной». Это был жестокий удар. Но тут вмешался Александр Пушкин. Без него «Нос», скорее всего, пролежал бы в столе еще неизвестно сколько. Впрочем, цензура сказала свое слово. Встреча майора Ковалева с Носом в первом варианте происходила в Казанском соборе. Цензоры потребовали перенести сцену в Гостиный двор: в храме носам не место. Финал повести тоже претерпел мучительную эволюцию. Сначала Гоголь хотел объявить все происходящее сном героя — надежный способ успокоить начальство. Потом, уже в начале 1840-х, при подготовке собрания сочинений, он радикально перекроил финал, выделил его в отдельную третью главу и отказался от сновидческого объяснения. Объяснять абсурд он не стал.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Подавляющее большинство современников сочли повесть глупой, неприличной и бессмысленной. Виссарион Белинский закономерно увидел в «Носе» обличение бюрократизма, косности и чинопочитания. Нос стал статским советником, а его бывший хозяин — всего лишь майор — унижается перед этой частью тела. А вот Николай Чернышевский отнесся к повести скептически. Он назвал ее старым анекдотом и заявил, что Гоголь не придумал ничего нового, а просто пересказал чужую шутку. Со временем отношение к повести изменилось. Философ Василий Розанов отверг подход критиков-реалистов и назвал писателя «гением формы», чьи произведения, несмотря на обилие реалистических деталей, фантасмагоричны.

Абсурд как пророчество

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Время расставило все по местам. То, что Чернышевский назвал пустяком, через 100 лет превратилось в один из главных текстов абсурдистской литературы. Гоголь пророчески угадал сам строй будущего мышления и показал: реальность не обязана быть логичной, чиновник не обязан быть человеком, а нос вполне может оказаться важнее своего владельца. Мир, в котором рушатся причинно-следственные связи, где привычный порядок вещей рассыпается от легкого толчка, — это не фантасмагория, а диагноз. И XX век этот диагноз подтвердил сполна. «Нос» оказал влияние на последующие поколения литераторов, став одним из источников абсурдистской литературы XX века. Кафка, Беккет, русские обэриуты — все они вышли из гоголевского кошмара, где нос важнее человека, а реальность рассыпается на куски, стоит только чихнуть.

Сам Гоголь, доводя повесть до ума в начале 1840-х, вряд ли задумывался о ее столетней судьбе. Первоначальный вариант «Носа» — тот самый, что отказались печатать в «Московском наблюдателе», — был радикально переработан. Гоголь перекроил архитектуру произведения заново. Финал был расширен и выделен в отдельную третью главу. В результате композиция обрела четкую, почти математическую структуру: первая глава — завязка с историей цирюльника Ивана Яковлевича, который находит нос в выпеченном хлебе; вторая — основная часть, где майор Ковалев мечется по Петербургу в поисках утраченной части тела; третья — неожиданная развязка, завершающаяся пародийным рассуждением повествователя о смысле повести. Это рассуждение — издевательское, пустое и одновременно глубокое — Гоголь оставил без пояснений. Объяснять абсурд он, как и прежде, не стал.

В 1842 году поздняя редакция «Носа» была напечатана в составе третьего тома «Сочинений Николая Гоголя». Это было знаковое событие не только для повести, но и для всей русской литературы. Впервые под одной обложкой оказались произведения, которые позже критика объединит в цикл «Петербургские повести»: «Невский проспект», «Записки сумасшедшего», «Портрет», «Нос» и «Шинель». Вместе они составили мрачную, гротескную, фантасмагоричную хронику жизни столицы — города, который Гоголь ненавидел и который его сформировал.

Когда повесть вышла в собрании сочинений 1842 года, она по-прежнему вызывала недоумение. Критики, даже те, кто уже успел привыкнуть к гоголевским странностям, не находили слов для этого текста. Одни повторяли старые обвинения в пошлости и тривиальности. Другие, как Белинский, искали в «Носе» социальный подтекст — и, разумеется, находили. Третьи, как Розанов много позже, махнули рукой на поиски «содержания» и назвали Гоголя гением формы. Но сам Николай Васильевич уже не оглядывался на критиков. Он был далеко. Его занимали «Мертвые души» — поэма, которая должна была объяснить все, включая, вероятно, и этот сбежавший нос. Не объяснила, впрочем, ничего. Но это уже другая история.

Памятник Носу: редкая судьба персонажа

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Литературные герои редко удостаиваются памятников. В русской классике XIX века такие примеры можно пересчитать по пальцам. И тем удивительнее, что среди этих избранных оказался не князь Мышкин, не Онегин и даже не Чичиков, а нос — точнее, нос майора Ковалева.

Памятники, посвященные носу из повести Гоголя, появились как дань уважения произведению и его гротескному сюжету. Они стали своеобразным посвящением писателю и символом «гоголевского Петербурга» — города, где реальность причудливо переплетается с фантастикой.

Первый и самый известный памятник «Нос майора Ковалева» был установлен в Петербурге в 1995 году на фасаде дома № 11 по Вознесенскому проспекту, на углу с проспектом Римского-Корсакова. Идея создания принадлежала писателю, актеру и режиссеру Вадиму Жуку. Авторами стали архитектор Вячеслав Бухаев и скульпторы Резо Габриадзе с Василием Аземшей. Памятник представляет собой серую известняковую плиту с рельефным изображением носа из розового мрамора. В верхней части сделана надпись: «Нос майора Ковалева».

В 2008 году во дворе филологического факультета Санкт-Петербургского университета появился еще один памятник главному персонажу повести. Его создал скульптор Тимур Юсуфов в преддверии 2009 года, который ЮНЕСКО объявило Годом Гоголя.

Но Петербургом дело не ограничилось. В Киеве в 2006-м также появился памятник носу Гоголя. Его автор — скульптор Олег Дергачев. По легенде, именно на Андреевском спуске в Киеве Гоголю в непогожий ноябрьский день при первых признаках насморка пришла в голову идея повести «Нос»: все мысли писателя, как утверждает предание, крутились тогда вокруг его собственного носа.

Трудно придумать более точную иллюстрацию к гоголевскому абсурду: персонаж, который по определению не может существовать самостоятельно, получает не один, а несколько памятников. Нос майора Ковалева, некогда разъезжавший по Петербургу в мундире статского советника, теперь украшает фасады и университетские дворы. И делает это с куда большим успехом, чем сам Гоголь, который так и не дождался всеобщего признания при жизни, после смерти обретя его в самой неожиданной форме: его герой стал городской достопримечательностью. Что, впрочем, вполне в духе самого писателя.

Анна Кашурина