Затишье перед бунтом
Пушкинский музей показывает ранние, доавангардные вещи Ларионова и Гончаровой
В Пушкинском музее открылась выставка «Ларионов / Гончарова. Начало». Самый известный тандем русского авангарда показан здесь не совсем обычным образом — еще до своих эпохальных свершений. Чуть более 50 работ сделаны художниками в 1900-е, на заре жизни, радость от которой воплощается в пастелях с весенними садами Тирасполя и пейзажами средней полосы: в них уже виден талант, но пока нет революционности. Рассказывает Ксения Воротынцева.
Фото: Коммерсантъ / Евгений Разумный / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Евгений Разумный / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Евгений Разумный / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Евгений Разумный / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Евгений Разумный / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Евгений Разумный / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Евгений Разумный / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Евгений Разумный / купить фото
У каждого большого художника была жизнь до признания. И порой не менее интересная, чем период наслаждения славой — иначе не был бы так популярен «роман воспитания», описывающий становление героя. Выставка ранних вещей Михаила Ларионова и Наталии Гончаровой в ГМИИ — возможность увидеть первые шаги пионеров русского авангарда. В частности, «Гончарову до Гончаровой», как писала Марина Цветаева: «Все то время, когда Гончарова звучало не иначе, как Петрова, Кузнецова, а если звучало — то отзвуком Натальи Гончаровой — той (печальной памяти прабабушки)».
Художница-аристократка Гончарова и правда была родственницей пушкинской Натальи Николаевны. И сын военного фельдшера Ларионов, выросший на окраине империи, в Тирасполе, вряд ли мог считаться для нее завидной партией. Тем не менее их встреча в стенах Московского училища живописи, ваяния и зодчества (МУЖВЗ) в 1901 году стала судьбоносной. Две яркие индивидуальности оказались родственными душами и создали крепкий творческий союз. Последнее обстоятельство добавило проблем будущим исследователям. Основу нынешней выставки составили работы, переданные ГМИИ Александрой Томилиной, второй женой Ларионова. Здесь пришлось долго разбираться с атрибуциями: не только с годом создания, но прежде всего с именем автора.
Некоторые вещи, числившиеся как гончаровские, в итоге признали ларионовскими и наоборот. А в отдельных случаях так и не удалось добиться ясности.
Например, небольшой серый картон, изображающий, вероятно, тираспольскую веранду, поначалу считался работой Гончаровой. Однако манера исполнения больше напоминала ларионовскую, поэтому на этикетке указали обе фамилии, сопроводив их знаками вопроса.
Сами работы, сделанные в годы обучения во МУЖВЗ, еще не похожи на классических Ларионова и Гончарову. Отсылки к символизму и импрессионизму вполне характерны для российской арт-сцены начала XX века. Для сравнения: на одной стене висят произведения «старших товарищей» — в частности, Константина Коровина, первого русского импрессиониста, у которого учился Ларионов, на другой — французские авторы, Моне, Сислей, Синьяк, вдохновившие наших художников на авангардные эксперименты. Ларионову особенно удавались вещи в духе импрессионизма: помогало и тонкое чувство цвета («абсолютное зрение», как говорил Фальк), и природная жизнерадостность, которой он словно заражал зрителя. Тот же Фальк утверждал: «В юности у Ларионова поражала свежесть и непосредственность. Казалось, что то, что он изображает, он как бы в первый и последний раз в своей жизни видит. Затем он заразился психопатизмом новизны…»
Фальк был не единственным, кого расстраивало, что Ларионов, изменчивый как ртуть, пробовавший то неопримитивизм, то лучизм, совершенно забыл о своих корнях. Строгий Александр Бенуа писал: «Ведь он мог бы создавать вместо этих кривляний в духе какого-то нового "примитивизма" законченные и совершенные произведения в "прежнем духе". А Ларионов лишает закатный ореол старого искусства того цветистого и праздничного луча, который он мог бы ему дать».
Но все громкие эксперименты Ларионова и Гончаровой случатся позже. А пока — затишье перед бурей: созданные ими вещи вполне соответствуют вкусам той эпохи. В изображениях кривых улочек в районе Трехпрудного переулка, где жили художники, в деревенских пейзажах или камерных интерьерах нет никакой сверхидеи — лишь проба молодых сил, попытка осознать возможности материала.
Можно было и дальше продолжать в том же духе: наращивать мастерство, штудировать французские оригиналы. На это намекает копия картины Дега, исполненная Леонидом Пастернаком: художник искусно воспроизводит вертикальные пастельные штрихи, которые на расстоянии превращаются в гладкую кожу модели. Но Ларионову и Гончаровой казалось слишком скучным повторять чужой путь: хотелось поскорее найти свой собственный. Остальное, как говорится, уже история.