Штрихи на случай
Третьяковская галерея достала из запасников драгоценные пастели XVIII—начала ХХ веков
В Третьяковской галерее открылась выставка «Хрупкое искусство. Пастель». Подборка имен выглядит солидно: от Венецианова до Ларионова с Гончаровой. А сама экспозиция, вроде бы посвященная деликатному, легко осыпающемуся материалу, больше напоминает иллюстрацию пути, проделанного нашим изобразительным искусством: от неизбежных зарубежных влияний до вполне успешного экспорта русского авангарда на Запад. Комментирует Ксения Воротынцева.
Деликатная пастельная графика призывает вглядываться в подробности
Фото: Олеся Курпяева, Коммерсантъ
Деликатная пастельная графика призывает вглядываться в подробности
Фото: Олеся Курпяева, Коммерсантъ
Открывается выставка портретом хана Абулхаира, созданным заезжим мастером — уроженцем Гамбурга Иоганном Касселем. В этой работе 1735 года как в капле воды отражается состояние русского искусства той эпохи. Именно иностранные художники — в том числе Кассель, состоявший на службе в Императорской академии наук,— привили России увлечение хрупкой пастелью. Ценили ее за то, что рисунок можно было сделать быстро, в походных условиях — не требовалось таскать с собой холст и краски. Тот же Кассель исполнил портрет во время Оренбургской экспедиции, отправленной для освоения Южного Урала. Эту вещь, как и другие, сделанные в ходе поездки, он передал затем русским властям — «для развлечения и удивления: они ведь за неимением кистей написаны только пальцем и рукою».
Симптоматичен и выбор героя — казахского правителя хана Абулхаира, принявшего подданство Российской империи и, собственно, предложившего основать Оренбург. Дивиться всему необычному, экзотическому еще не считалось неприличным — напротив, долг художника требовал поскорее все зарисовать. Это касалось не только этнических, но и классовых различий — крестьяне и аристократы принадлежали к совершенно разным мирам. Свидетельство тому — другая пастель: портрет столетней царскосельской крестьянки Надежды Матвеевой в окружении ее уже немолодых детей. Исполненный датским живописцем Вигилиусом Эриксеном с почти шокирующей точностью, он был преподнесен Екатериной II фавориту графу Григорию Орлову. По одной из версий, именно он обратил внимание императрицы на «диковину» — главную роль, конечно, сыграл возраст крестьянки.
Пастель идеально подходила для портретов — небольших, камерных, интимных. В изобилии украшавшие дворянские дома, эти листы не претендовали на вечность, но зато способны были запечатлеть момент, подобно нынешней фотографии.
Неудивительно, что имена героев, как, впрочем, и авторов, со временем оказались забыты. Изысканная линия, нежные, деликатные цвета — все это прекрасно вписывалось в приглушенные, словно припудренные интерьеры эпохи рококо. Так что, помимо мемориальной функции, пастели гордо несли еще одну — декоративную.
Эти вещи кажутся совершенно бесшовными по исполнению: вместо штриховки — мягкое сфумато, скрадывающее переходы цвета. А сами оттенки — едва различимые, доступные лишь зрителям с тонким вкусом, что подтверждают вычурные названия вроде «цвета голубиной шейки» или даже «цвета паука, замыслившего недоброе». Впрочем, пастель как техника вскоре заявила о своей самостоятельности. Вначале в крестьянских портретах Венецианова, потом в пейзажах Левитана. А в работах Серова, Врубеля и «мирискусников» и вовсе вышла на первый план, обнажая формальные приемы.
Фото: Коммерсантъ / Олеся Курпяева / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Олеся Курпяева / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Олеся Курпяева / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Олеся Курпяева / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Олеся Курпяева / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Олеся Курпяева / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Олеся Курпяева / купить фото
Для Александра Бенуа пастель стала поводом помечтать об изысканном XVIII веке — прекрасном, но, увы, утраченном. Безмолвный вестибюль Павловского дворца изображен им с особым чувством — и с явной отсылкой к манере мастеров прошлого. Валентин Серов — чуть-чуть не успевший создать свою версию модерна, подвело сердце,— тоже обращался к минувшим эпохам. Свою любимую модель Генриетту Гиршман, жену коллекционера Владимира Гиршмана, он запечатлел в духе мастеров Возрождения. Даже выбрал для портрета овальную форму — тондо. И остался вполне доволен результатом, раз не стесняясь утверждал: «К самому Рафаэлю подберемся».
Кульминация этого периода — произведения Врубеля, исполненные уже в безумные дни.
В редкие моменты просветления он создает портрет жены в им же придуманном концертном платье — и резкими угольными штрихами прочерчивает пышные, почти летящие складки ткани. Потом автопортрет — дымчатый, темный, страшный, совсем лишенный цвета, если бы не красный платок. Его знаменитая «Жемчужина» затягивает, словно в омут: лишь приглядевшись, замечаешь, что сложная здесь не только техника штриха — Врубель наклеивал слои бумаги, моделируя форму и пытаясь раздвинуть границы листа. А завершают выставку ранние пастели Михаила Ларионова и Натальи Гончаровой: тяга к примитивам, народному искусству в них пока обозначена робко, аккуратно. Зато финальный лист Ларионова буквально припечатывает: его «Венера с птицей», созданная в 1920–1930-е годы,— пример неопримитивизма, не стесняющегося самого себя. Впрочем, судьба русского авангарда, полная взлетов и падений, в рамки выставки и ее деликатной тематики уже заведомо не вмещается.