Па-де-ПТСР
«Щелкунчик. Несказка» появился в «Новой опере»
В «Новой опере» входящий в состав ее труппы «Балет Москва» представил премьеру спектакля «Щелкунчик. Несказка», не похожего ни на один «Щелкунчик» мира. В постановке хореографа Павла Глухова балет превратился в реквием по погибшим и искалеченным в Первой мировой войне, и Петр Ильич Чайковский такой трактовке отнюдь не противился, полагает Татьяна Кузнецова.
Воссоединению Клары (Дарья Комлякова) и Натаниэля (Андрей Лега) мешает военное прошлое героя
Фото: Глеб Щелкунов, Коммерсантъ
Воссоединению Клары (Дарья Комлякова) и Натаниэля (Андрей Лега) мешает военное прошлое героя
Фото: Глеб Щелкунов, Коммерсантъ
«Щелкунчик. Несказка» обещал стать сенсацией (см. “Ъ” от 3 февраля). И он ею стал. Традиционный рождественский балет обернулся трагической сагой о войне и мире. Причем отнюдь не метафорической — авторы либретто Павел Глухов и Татьяна Белова вдохновились знаменитым немым фильмом Абеля Ганса «Я обвиняю» (1919), в котором представлены с ошеломляющей достоверностью ужасы только что завершившейся войны. И представили эпоху Первой мировой в виде огромного флешбэка: в прологе мастер-кукольник Натаниэль (имена главных героев заимствованы из «Песочного человека» Гофмана), вырезая своих деревянных солдатиков-Щелкунчиков, вспоминает из 1938 года события 20-летней давности.
В России столь радикальному пересмотру балет не подвергался со дня премьеры 1892 года. А между тем это самый противоречивый балет Чайковского. Композитор сочинял «Щелкунчика», тяжело переживая смерть любимой сестры. Писал с отвращением, следуя вполне безумному либретто Мариуса Петипа с не менее безумными указаниями типа: «8 тактов и пауза, чтобы показать кочан капусты. Еще 8 тактов и пауза для паштета». Личное горе Чайковского прорывалось сквозь кисельные реки и молочные берега размеченного по тактам балетного сценария. Контраст между трагической музыкой и слащавыми танцами поразил даже видавших виды балетоманов конца ХIХ века. Балет прижился — но в XX столетии, пока западные авторы в попытках соответствовать неоднозначной музыке сочиняли самые рискованные и экзотичные версии «Щелкунчика», у нас по-прежнему росла елка, порхали снежинки, а интернационал кукол плясал на свадьбе Маши и принца Щелкунчика.
«Щелкунчик. Несказка» ошеломляюще последователен: в нем нет «вставных» номеров, крыс, снежинок, сладостей.
С площади «французского городка» (в доказательство на далеком заднике маячит черно-белый силуэт Нотр-Дама), на которой горожане празднуют Рождество 1914 года, отправляются на войну штатские, но воинственные юноши, уверенные в скорой победе: марш, галоп и гросфатер годятся для этого как нельзя лучше. Музыкальный эпизод «Битва игрушек с мышами» оборачивается тут настоящим боем (диву даешься, как под эту тревожную, грозную музыку целый век танцевали деревянные солдатики и ряженые с мышиными головами). А эпичный «Танец снежинок» с его скрипками, флейтами и нежно-загробными детскими голосами отдан душам погибших на поле брани.
Национальный дивертисмент 2-го акта, камень преткновения для всех неклассических «Щелкунчиков», у Павла Глухова исчез без следа. На музыку сладостей разворачивается цепь эпизодов 1919 года: вернувшиеся с войны друзья пытаются отвлечь Клару, потрясенную состоянием Натаниэля. Тот, страдая посттравматическим синдромом, все еще стреляет в воображаемых врагов и прячется от бомб. Терпеливая любовь девушки возвращает парня к мирной жизни. Этот перелом происходит на музыку женской вариации (той самой, с челестой и арфой), которую здесь танцует Натаниэль; и как же точно эта хрустальная музыка и ломкая хореография передают хрупкость мостика, по которому герой выбирается из бездны психоза. Эпилог 1938 года обманчиво благостен: беременную Клару обнимает кукольник Натаниэль, но за прозрачным занавесом уже идут новые солдаты на новую войну.
Фото: Коммерсантъ / Глеб Щелкунов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Глеб Щелкунов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Глеб Щелкунов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Глеб Щелкунов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Глеб Щелкунов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Глеб Щелкунов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Глеб Щелкунов / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Глеб Щелкунов / купить фото
Разумеется, все эти сценарно-режиссерские открытия и музыкальные озарения не имели бы эффекта, если бы не были подкреплены серьезной и качественной хореографией. Хореограф Павел Глухов известен как «современник», однако в последние годы заметно расширил сферу деятельности.
«Щелкунчик» — его первый двухактный спектакль, можно сказать — «балет»: несмотря на то что пуантов здесь нет (женщины танцуют в ретроботильонах с каблуком-рюмкой), принципы движений и сами па не противоречат основам классического танца.
В своем «Щелкунчике» с сильной труппой «Балета Москва» балетмейстер, что называется, дорвался, поставив чрезвычайно плотную хореографию. Она насыщена оригинальными поддержками, заполнена гроздьями комбинаций, изобильна рисунками и симультанно танцующими группами. Впору просить о передышке — порой фонтан авторской изобретательности бьет слишком интенсивно. Особенно насыщены две массовые сцены первого акта, идущие одна за другой: выдающийся по динамике и ожесточенности многофигурный бой и трагический танец погибших с безошибочно найденным состоянием кордебалетных тел и их леденящим заторможенным строем (а вот и ложка дегтя: возвращаться к силовым поддержкам, на которых построена сцена боя, в следующем эпизоде явно не стоило).
Хореографический язык Павла Глухова, сформировавшийся в этом балете в устойчивую лексику, довольно брутален. Однако при всей размашистости и акробатичности он бывает чувствительным и тонко-психологичным.
Особенно в партиях Клары и двух Натаниэлей — молодого и постаревшего. Обремененный пережитым опытом, он невидимкой участвует в событиях 20-летней давности, пытаясь уберечь, предостеречь, примирить двух юных влюбленных — все трио в этом спектакле поставлены виртуозно. В обоих составах «старшие» Натаниэли справляются с техническими сложностями без видимых проблем, однако печальный, нервный, пластичный Максим Исаков гораздо интереснее озабоченного Артура Геворгяна. Молодые пары выглядят тоже по-разному. Андрей Лега и Дарья Комлякова акцентируют простодушие чувств влюбленных; Ангелина Сивцева, лицом и женственной угловатостью напоминающая Татьяну Самойлову в фильме «Летят журавли», и Марк Феофилов, танцующий душевную болезнь своего героя с пугающей достоверностью, отважно погружаются в глубины человеческой психики.
Актерство тела тут в буквальном смысле выходит на первый план: главной площадкой служит перекрытая оркестровая яма.
Музыканты, отделенные от танцовщиков прозрачным занавесом, отправлены к заднику с его собором, причем молодой Антон Торбеев управляет оркестром, стоя спиной к танцующим. «Щелкунчик» под его палочкой звучит быстрее привычного, строже и жестче; красочность принесена в жертву концепции, и эта решительность себя оправдывает. А вот сахарное многоцветье женских туалетов второго акта, которым увлеклась художница по костюмам Светлана Тегин в стремлении передать весеннюю радость наступившего мира, своей анилиновой яркостью явно диссонирует со всем образным строем балета. Но это, пожалуй, единственное пятно, омрачающее цельность и убедительность несказочного спектакля, оказавшегося главным событием сезона.