«Елка должна падать прямо на артистов»

20 февраля «Балет Москва», входящий в состав театра «Новая опера», представит премьеру. Спектакль «Щелкунчик. Несказка» на музыку Чайковского ставит хореограф Павел Глухов по оригинальному сценарию, написанному им в соавторстве с Татьяной Беловой. Татьяна Кузнецова расспросила Павла Глухова, можно ли водить на его спектакль детей и будут ли в «несказке» рождественская елка и счастливый финал.

— «Щелкунчик. Несказка» называется ваш спектакль. Это эвфемизм — «только для взрослых»? Чтобы детей не привели?

— По-моему, поставили 16+ — спектакль все-таки ориентирован на взрослую аудиторию. Но там достаточно веселого, забавного, живого.

— «Щелкунчик» — кассовое название. Это вы предложили театру постановку?

— Нет, Анастасия Яценко (худрук «Балета Москва».— «Ъ»). Но я бы не взялся, если бы не чувствовал, что могу как-то по-своему рассказать эту историю. Мы с Татьяной Беловой выбрали Первую мировую. Я безумно благодарен ей — она погрузила меня в ту эпоху, дала весь необходимый объем материалов. Понятно, что у нее свое ощущение этой музыки. Но я, используя все, что дается извне, все равно подчиняюсь своей идее. Здесь я достаточно прагматичен.

— Партитура «Щелкунчика» очень сложна. Чайковский писал балет по «конфетному» либретто Петипа в тяжелое для себя время. Получился диапазон от трагизма до сувенирных танцев. Поэтому ни один балет современные авторы не ставили так часто — пытались разрешить это противоречие.

— Мы тоже рассказываем не сказку. У меня ведь не бой солдатиков с крысами, а конкретные боевые действия. Но вообще-то это история про любовь Клары и Натаниэля.

— Имена как у Гофмана. Так они немцы?

— Французы. Главным источником моего балета стал фильм Абеля Ганса «Я обвиняю» 1919 года — немой, художественный, мощнейший. Для меня он стал настоящим потрясением.

Люди ведь шли на войну охотно — как на опасную, но увлекательную игру; верили, что победят, что вернутся героями. А оказалось, война — это когда крысы жрут трупы, которые неделями лежат рядом с живыми в окопах, это зараженная вода, дизентерия, отравление газами, увечья.

Фильм все это показывает. Я многое почерпнул — даже в пластическом и сюжетном плане. Там есть момент, когда погибшие солдаты восстают из земли и возвращаются домой мертвыми. Чтобы понять, для чего они воевали, зачем жизнь положили. Смотрят, чем занимаются их жены, матери, дети. Мой «Вальс снежинок» — танец этих мертвых солдат, их душ, что ли.

— А Чайковский не сопротивляется?

— В классических «Щелкунчиках» вся история рассказана в первом акте — во втором, в сущности, о ней забывают. А я нахожу лазейку, через которую можно протащить сюжет через весь спектакль. Если ты взялся за историю, которая должна работать как фильм, нельзя терять связь с персонажами, с перипетиями сюжета. И я ищу возможность так вывернуть сцену, чтобы моя история не противоречила музыке. Конечно, «Вальс снежинок» вполне самостоятелен, его можно поставить как абстрактную красивую картину. Но мне мало этого. Мне нужно выяснить, почему эта красота возникает, для чего она. И мои «снежинки» не теряют связь с сюжетом. Более того, их вальс становится кульминацией первого акта.

— А как мы поймем, что это Первая мировая?

— Светлана Тегин, наш художник, оттуда черпает — силуэты, фасоны. А декорация будет одна на весь спектакль. Сценограф Лариса Ломакина и ель поставит. Огромную. Только у нас она будет не расти, а падать. Не в пику Вирсаладзе — это по смыслу требуется. Главное, что в это время на сцене танцуют все и елка должна падать как бы прямо на артистов. Вот сейчас технологи ломают головы, как это осуществить.

— Сколько же персонажей в вашем спектакле? Клара, Натаниэль, кто еще?

— Есть у нас старуха, очень яркая получилась. Такая Кассандра, провидица. Все над ней смеются, а она чувствует и реально предсказывает то, что случится. Изначально я хотел, чтобы это была эпизодическая роль — для колорита, для каких-нибудь смешных сцен. Но когда Юра Чулков взялся за эту партию, получилось так круто, что она начала разрастаться — он очень талантливый танцовщик, и я вошел в азарт. Татьяна Белова посмотрела первый акт и говорит: «Старушку надо унимать».

— А Дроссельмейер у вас будет?

— Как отдельный персонаж — нет. Это взрослый Натаниэль. Он невидим для остальных героев, но зрители смотрят эту историю его глазами, это как бы его жизнь.

— Слава богу, а то я подумала, что ваша Клара с трупом танцует в финале.

— Почти.

Но все-таки любовь побеждает. Я сначала думал: ну что же я будто играю в поддавки, я же должен правду-матку резать? А со временем понял, что финал может быть и не трагичным, может, так даже лучше.

Я его еще не поставил, но думаю — да, Клара Натаниэля откачает, растормошит.

— Вы чуть ли не единственный из «современников» ставите сюжетные спектакли, а не аллегорические или абстрактные композиции. Это ваш природный дар или результат обучения в ГИТИСе у Михаила Лавровского, столпа и апологета советского сюжетного балета?

— Мне кажется, я из другого теста — абсолютная противоположность Михаилу Леонидовичу. Я не мог встроиться в его мир. Мне было важно найти телесную, а не актерскую правду, я не мог изображать на экзамене, как Отелло душит Дездемону. У меня еще до ГИТИСа была тяга к сюжетам, даже когда в колледже учился и руку набивал постановками в детских коллективах. Мне было интересно зацепиться за какую-то историю, найти пластическое решение конкретного персонажа.

— Вы сами работали в «Балете Москва» в 2011–2014 годах — это была совсем другая труппа. Что скажете о нынешнем «Балете Москва»? Лучше или хуже?

— Сложно сравнить, я же был тогда внутри, в позиции артиста. У меня были совершенно другие взгляды на все, я жил в таком закрытом театральном мирке. Но помню, что на работу ходил окрыленный. Мне нравилось то, что происходит, нравилось впитывать новое, нравились спектакли, которые мы исполняли. Было ощущение театральной семьи.

Мы получали какие-то копейки, но, блин, как будто не за деньгами шли. Работали много — и на халтурах, и в детских коллективах, но все это было ради театра.

Сейчас поколение другое. Они более прагматичные, у них даже интересы какие-то другие. Но все-таки есть еще «зажигалки», которым нравится работать с движением, нравится участвовать в спектаклях. Конечно, мне важны еще и тело, и техника. Но сейчас все совпало, мои солисты — Даша Комлякова, Геля Сивцева, Марк Феофилов, Андрей Лега — самые вовлеченные, настроенные на работу.

— Когда вас приглашают на постановку, ставите ли вы какие-то условия?

— Мне важно, чтобы идея, которую я предлагаю, нравилась тем, кто меня приглашает. Если есть интерес, есть и диалог. В «Новой опере» мне дают карт-бланш. Наверное, поверили в меня после «Свадебки». И понятно, что наш «Щелкунчик» будет действительно оригинальный, такого, может, и не было никогда.

— А как вы ставите? Приходите в зал с уже придуманными комбинациями или импровизируете?

— Со временем я слегка обнаглел. Раньше вообще не позволял себе импровизации в зале, весь текст сочинял заранее и в зале его ставил. Я достаточно быстро ставлю, честно. Изначально понимаю, что с этой музыкой буду делать, какая здесь мизансцена, какое действие. Но сейчас со временем жестко, заранее не успеваю придумывать. Прихожу раньше на полтора-два часа и, пока ребята делают класс, в этом же зале сочиняю материал. Потом им показываю —- они учат. А потом корректирую, когда уже выстраиваю композицию. Но дуэты я заранее не готовлю, ставлю сразу в контакте с артистами. Мне так интереснее и даже удобнее. Очень сложные дуэты получаются, практически акробатические. Поддержки такие трудные, что только эти танцовщики, мне кажется, могут их исполнить.

— Во всем мире хореографы-«современники» работают в балетных театрах, давая им новый импульс, свежее дыхание. Форсайт, Матс Эк, Прельжокаж, Макгрегор — список огромный. У нас это совсем не принято...

—- Закрытый путь.

— Но вы работаете с ведущими балетными солистами — Дианой Вишневой, Славой Лопатиным и Настей Сташкевич, в проектах компании MuzArts, в Музтеатре Станиславского.

—- Но это все случай. Просто после 2022-го западные хореографы перестали сюда ездить — и меня стали приглашать. А с Дианой Вишневой у нас вообще отдельная история — я же у нее в конкурсе участвовал и оттуда свой путь выстроил. У нее есть доверие ко мне, ей нравится со мной работать.

Сейчас мы разрабатываем новый проект — «Вишневый сад».

— Балет? Она будет Раневская? В рамках ее фестиваля Context?

— Нет, хотим предложить одному из балетных театров Москвы. Диана — как приглашенный артист, я — как хореограф. Все солидно, Александр Владимирович Чайковский уже написал первый акт. Художником будет Владимир Арефьев.

— Вы что, диктуете Чайковскому, как Петипа — Петру Ильичу? Типа 32 такта — оживленная вариация, 64 такта — драматическая сцена?

— Я подробно расписал сценарный план: сцена такая-то, в ней происходит то-то, сколько она должна длиться, какая эмоция доминирует. И Александр Владимирович остался доволен, сказал, что это суперподробный план. Понятно, что-то корректируется, но я умею выстраивать диалог. А пишет он очень быстро.

— У вас не академическое базовое образование. Когда вы работаете с балетными солистами, чувствуете ли вы скованность в лексике?

— Это палка о двух концах. Из-за того, что я не знаю тонкостей пуантной техники, я могу предложить что-то нешаблонное. Балерины обычно мне говорят: «Нет, так никто не делает». А потом пробуют — и получается. Я ведь не напрямую использую классическую лексику, а лишь некоторые механизмы классического танца. И вхожу во вкус — свободнее становлюсь. Но, конечно, ничего особо рискованного «классикам» не предложишь, их беречь надо. Вот «Свадебка», например, для балетных невозможна, хотя она вполне академична, ничего особо замороченного нет.

— Есть ли у вас какая-то личная идея постановки, не на заказ?

— «Мамашу Кураж» очень хочу поставить. Думаю над ней уже лет десять.

— На музыку Курта Вайля?

— Вот этого пока не знаю. Мне сама история нравится. И балерина на главную роль есть — Даша Павленко. Я с ней работал, в ней такая мощь! Но это сложная вещь, на коленке не сделать. Может, когда-нибудь это кого-то заинтересует…

— Можно ли современному хореографу прожить своей профессией?

— Я ни от чего не отказываюсь: у меня четверо детей, семью кормить надо. Но за халтуры не берусь. Или вы имеете в виду бизнес на стороне? Нет у меня никаких прачечных или квартир для сдачи внаем.