Наше почти все
Рейф Файнс поставил «Евгения Онегина» Чайковского
На сцене парижской Opera Garnier с аншлагами идут премьерные показы новой постановки оперы Чайковского «Евгений Онегин». Музыкальным руководителем выступает маэстро Семен Бычков, который, как недавно было объявлено, займет в 2028 году пост главного дирижера Парижской оперы. Впрочем, главной медиаприманкой остается имя постановщика. «Онегина» инсценировал Рейф Файнс — знаменитейший британский актер и режиссер, давний поклонник русской культуры вообще и пушкинского романа в частности. Из Парижа — Сергей Ходнев.
Фото: Guergana Damianova / OnP
Фото: Guergana Damianova / OnP
Фото: Guergana Damianova / OnP
Фото: Guergana Damianova / OnP
Фото: Guergana Damianova / OnP
Фото: Guergana Damianova / OnP
Фото: Guergana Damianova - OnP
На заднике березки, на боковинах «кабинета» сцены березки, на суперзанавесе тоже березки — так оформлены первый акт и большая часть второго. Все это, правда (для пущей одухотворенности, видимо), залито цветом нездоровой желчи. Хор крестьянок, поющих «Девицы-красавицы, друженьки-подруженьки», наряжен в кокошники. Сцену при этом устилают опавшие листья, на смену которым к именинам Татьяны является искусственный снежок. А в петербургском третьем действии балетные артисты, танцующие экосез, носят гусарские ментики и бутафорские медвежьи головы. Куда ж в России без топтыгиных, в самом деле.
Не то чтобы идея «Евгения Онегина» примерно в той обстановке, которую мог иметь в виду Чайковский, была чем-то имманентно плоха — нет, конечно. Но тогда уж стоило, например, задуматься еще и о том, чтобы с честным реконструкторским шиком вывести героев на сцену в ампирных нарядах начала 1820-х, а они вместо этого одеты (по воле художника по костюмам Аннемари Вудс) во что-то обобщенное из николаевской эпохи. И держатся уж точно не по меркам первой трети XIX века. Эфирная босоногая Татьяна топает по сцене, будто сваи заколачивает. Молодые люди непринужденно пристраивают пятую точку на стол, где Ларина-старшая и няня Филипьевна чистят яблоки для варенья, и плюхаются на стулья при стоящих дамах. Кто будет им объяснять, что хорошие манеры пушкинских времен выглядели несколько иначе? Пушкин, надо думать?
Автор сценографии этого спектакля — художник Майкл Ливайн, оформлявший в свое время «Евгения Онегина» (1997) нью-йоркского театра Metropolitan Opera, того самого «Онегина», где блистал в нулевые Дмитрий Хворостовский.
Здесь есть явные повторы (в виде осенних листьев, к примеру, или спаленки Татьяны, или лаконично обставленной парой березовых стволов дуэльной сцены), но тот старый спектакль все-таки был удачным образом сдержаннее. Там сложно было себе представить халтурную декорацию третьего акта: портал растреллиевского большого зала Царскосельского дворца, безбожно растянутый по вертикали и размноженный для «фотообоев».
К тому же в Met «Онегина» ставил в 1990-е Роберт Карсен, ремесленную сторону оперного театра знающий назубок, в отличие от дебютанта Файнса. Парижский спектакль в результате полон мизансцен не просто банальных, но сырых и не всегда эффективных. Те самые «друженьки-подруженьки» сосланы в полумрак арьерсцены, где ни одна живая душа из зрительного зала не рассмотрит ту ручную вышивку, которой ателье Парижской оперы украшало их злополучные кокошники. Татьяна в сцене письма так мечется между койкой и письменным столом, что у довольно дюжинно поющей героиню Рузан Манташян уже совсем не остается актерских сил на выписанный в музыке великий порыв. Хотя сам Файнс в свое время сыграл Онегина в фильме своей сестры (1999), в опере его трактовка заглавного персонажа смотрится обиднее всего. Борис Пинхасович, в принципе Онегин умный, умелый и колоритный, здесь не более чем тень, нужная разве что для минимальной связности эпизодов.
Фото: Guergana Damianova - OnP
Фото: Guergana Damianova - OnP
Фото: Guergana Damianova - OnP
Фото: Guergana Damianova - OnP
Фото: Guergana Damianova - OnP
Ольга здесь (Марвик Монреаль) явно проходная, как и Ларина в исполнении заслуженной британки Сьюзен Грэм. Тем приятнее другие «ветеранские» роли — Филипьевна Елены Зарембы и месье Трике, которого Петер Брондер чудесно поет не с привычным «ви роза, ви роза», а целиком по-французски: в спектакле используется научно выверенная ранняя редакция партитуры Чайковского. Тягучие темпы, размытая фразировка и общая негибкость оркестровой работы тоже этого «Онегина» поначалу не красят, но к концу первого акта Семен Бычков неожиданно добивается от оркестрантов вполне вагнеровского объема и глубины.
И проводит дуэльную картину второго действия с такой интенсивностью, которая напоминает Валерия Гергиева его золотой поры. Богдан Волков, выдерживающий изумительные пианиссимо в предсмертной арии Ленского,— безусловное оправдание двух первых актов этого «Онегина». Финальное действие, в свою очередь, оправдывают не бальные танцы и не топорное объяснение Онегина с Татьяной, а вокальное благородство и харизма Александра Цымбалюка, поющего Гремина. Два ослепительных вокальных эпизода на всю оперу — не так много, но в общем зачете они решительно затмевают и кокошники, и медведей, и трогательную сумбурность режиссерской мысли.