Аксиома Пушкина

Лицей в Царском Селе замышлялся как учебное заведение для будущих руководителей имперских министерств и ведомств. В первом наборе лицеистов 1811 года было 30 недорослей из самых влиятельных и известных дворянских фамилий того времени. Некоторые из них по окончании лицея дослужились до очень высоких постов в гражданской и военной администрации Российской империи.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Но сейчас, по прошествии двух веков, и их, и всех остальных мы помним только как товарищей лицеиста из первого набора Александра Пушкина, который по окончании лицея стал «нашим всем».

Питомник для избранных

Лицей в Царском Селе появился в ходе строительства Александром I своей, как сказали бы сейчас, «вертикали власти». В 1802 году император подписал указ о создании восьми первых в истории России министерств: военно-сухопутных сил, военно-морских сил, иностранных дел, внутренних дел, коммерции, финансов, народного просвещения и юстиции, а также правительства — Комитета министров. Министерство народного просвещения, в ведение которого, кстати, была передана Санкт-Петербургская императорская академия наук, созданное в целях «воспитания юношества и распространения наук», управляло всеми учебными заведениями (кроме духовных и военных) в созданных шести учебных округах империи: Московском, Виленском, Дерптском, Санкт-Петербургском, Казанском и Харьковском, где во главе системы стояли университеты, а в ее основании — сеть местных учебных заведений, доступных для всех сословий.

Но это для народа. Слово «народное» в названии министерства писалось с большой буквы. Тогда же, в нулевые годы XIX века, созрела мысль о специальных учебных заведениях для избранных. Для кадрового резерва той самой императорской «вертикали власти». А говоря проще, для недорослей из высшего слоя дворянства, где их готовили бы к управлению империей. Мысль не новая: достаточно вспомнить афинский Ликей Аристотеля. А два века назад эту мысль граф Кочубей, первый министр внутренних дел, в письме статс-секретарю Сперанскому сформулировал просто и цинично: «Не университеты нужны нам, особливо университеты на немецкую стать, когда некому в них и учиться, но училища… Система лицеев есть самая лучшая, какую для России принять можно».

Кочубей был не единственным, кто так думал. Свой проект лицея для «образования юношества, особенно предназначенного к важным частям службы государственной» прислал министру просвещения графу Разумовскому и Фредерик Цезарь де Лагарп, который в свое время был в Петербурге учителем будущего императора Александра I и его брата великого князя Константина Павловича, а в 1798–1803 годах был идеологом и одним из руководителей Гельветической республики, превратившей Швейцарию в федеративное государство.

Сперанский подготовил «Первоначальное начертание особенного лицея», а Министерство просвещения 12 августа 1810 года опубликовало «Постановление о Лицее (Царскосельском)», включавшее в себя и «Устав лицея». Согласно этим документам, в лицей принимались только дети дворян. Все поступавшие сдавали вступительные экзамены. Зачисление производилось по Высочайшему повелению, которое запрашивалось Главным начальником лицея.

На вступительных экзаменах у абитуриентов проверялись следующие знания: грамматика русского и французского (или немецкого) языков, арифметика, история. Возраст поступавших был определен в 10–12 лет. Приемы в лицей планировалось проводить раз в три года. Первый прием должен был составить 20 человек, в дальнейшем — до 50. Учебный год продолжался с 1 августа по 30 июня. Курс обучения (шесть лет) делился на два класса по три года в каждом. Первый класс назывался начальным, второй — окончательным. По сути, это были спрессованные в трехлетний срок гимназический и университетский курсы.

Помещение для лицея выделили в Царскосельском дворце. На первом этаже размещались хозяйственное управление, квартиры инспектора, гувернеров и служащих. На втором этаже были столовая, медпункт, аптека, канцелярия и конференц-зал, на третьем — рекреационный зал, классы, физический кабинет, библиотека, на четвертом этаже находились комнаты лицеистов. Все 50 комнат были оборудованы одинаково: железная кровать, комод, конторка, зеркало, стул, ночной столик.

Учебные предметы в лицее предусматривались следующие: Закон Божий и священная история; логика, психология, нравоучение; история всемирная и русская, статистика; география математическая, политическая, всеобщая и российская; древности и мифология; наука государственного хозяйства, естественное и римское право; частное гражданское право, уголовные законы, российское законоведение; математика и механика; арифметика, геометрия, тригонометрия и алгебра; опытная физика и естественная история; русский, немецкий, французский, латинский языки; рисование, танцевание, фехтование. Расписание дня: подъем в шесть часов, отбой в 22 часа. На уроки и выполнение домашних заданий отводилось восемь часов в день: с 8 до 12 и с 14 до 18 часов. Каникулы — один месяц, в июле.

8–9 августа 1811 года прошли вступительные экзамены в лицей, а 19 октября состоялось его торжественное открытие в Царском Селе, где присутствовали Александр I, обе государыни (его супруга Елизавета Алексеевна и его мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна), министры, сенаторы, члены Синода. В числе 30 лицеистов первого набора был Александр Пушкин 12 полных лет от роду. Злые языки говорят, что поступил он туда «по блату», по протекции самого Сперанского, которого попросил об этом дядюшка поэта и тоже поэт Василий Львович Пушкин, хороший знакомый статс-секретаря.

Но, во-первых, ходатайствовали за всех без исключения претендентов на учебу в лицее. Например, тот же Сперанский как крестный отец ходатайствовал за Аркадия Мартынова. За Кюхельбекера и Федора Матюшкина, лишившегося родителей, ходатайствовала сама вдовствующая императрица и т. д. Все эти ходатайства были скорее поручительством, что абитуриент из достойной семьи. К просьбе Сергея Пушкина о допуске сына к экзаменам в лицей прилагалось «подлинное свидетельство, выданное из герольдии Александру Пушкину в том, что он происходит от древнего дворянского рода Пушкиных, коего герб внесен в общий дворянских родов гербовник и высочайше утвержден».

А во-вторых, и это, наверное, главное, по результатам вступительных экзаменов («в грамматическом познании российского языка — очень хорошо, в грамматическом познании французского языка — хорошо, в грамматическом познании немецкого языка — не учился, в арифметике — до тройного правила, в познании общих тел — хорошо, в начальных основаниях географии и в начальных основаниях истории — имеет сведения») Александр Пушкин был 14-м из 30 зачисленных в лицей.

Математическое излишество

Исходя из главной цели лицейского образования как в первую очередь гуманитарно-правового, его идеологи считали, что «математические и физические науки должны ограничиваться одними первоначальными основаниями, дабы более способствовать пространному изучению наук словесных». Но так уж получилось, что в число «предметов, приличных важным частям службы государственной и необходимо нужных для благовоспитанного юноши» включили и довольно большой объем точных наук. Причем если в начальном трехлетнем курсе на них отводилось от трех до шести часов в неделю, то в окончательном (университетском) трехлетнем курсе их доля вырастала от 10 до 15 часов в неделю.

В 1861 году с соизволения попечителя лицея Его Императорского Высочества принца Петра Георгиевича Ольденбургского в Санкт-Петербурге в типографии Безобразова был издан «Исторический очерк Императорского бывшего Царскосельского лицея, а ныне Александровского лицея за первое его пятидесятилетие». История лицея описана в нем весьма подробно, и этот фолиант до сих пор служит едва ли не главным источником курсовых и дипломных работ, диссертаций и монографий пушкинистов, когда речь идет о царскосельском периоде жизни поэта. Он доступен в интернете, и желающие могут почитать его самостоятельно. Правда, это весьма длинный лонгрид — 830 страниц убористым шрифтом.

В данном случае он нам интересен тем, что внуку Павла I принцу Ольденбургскому 1812 года рождения, который сам в лицеях не учился, а получил домашнее образование, математику и физику преподавал профессор Яков Иванович Карцов. Тот самый Карцов, который с 1811 по 1816 год преподавал эти предметы в Царскосельском лицее и который в пушкиноведении известен по воспоминаниям лицейского товарища Пушкина Ивана Пущина.

«В математическом классе вызвал его раз Карцов к доске и задал алгебраическую задачу. Пушкин долго переминался с ноги на ногу и все писал молча какие-то формулы. Карцов спросил его, наконец: “Что ж вышло? Чему равняется х [икс]?” Пушкин, улыбаясь, ответил: “Нулю!” — “Хорошо! У вас, Пушкин, в моем классе все кончается нулем. Садитесь на свое место и пишите стихи”. Спасибо и Карцову, что он из математического фанатизма не вел войны с его поэзией».

Писал об это Пущин спустя 40 лет в сибирской ссылке, а изданы его «Записки о Пушкине» были в 1859 году, но сомневаться в подробностях этой истории не приходится: у лицеиста Пушкина действительно были проблемы с точными науками. Кстати, «нуль» в данном случае был не метафорой профессора Карцова, а конкретной оценкой за успеваемость. Во времена обучения первого набора лицеистов их знания оценивались по пятибалльной системе: 1 — очень хорошо, 2 — хорошо, 3 — средне, 4 — ниже среднего, 0 — полное незнание. Только потом появилась 12-балльная система отметок.

Еще при обсуждении проекта Царскосельского лицея было принято решение, что все преподаватели лицея должны быть русскими,— довольно смелое для того времени, когда даже в Императорской академии наук и университетах академиками и профессорами были в основном иностранцы, далеко не все натурализовавшиеся. При этом найти квалифицированного и авторитетного отечественного физика или математика было сложнее, чем словесника или историка. Как показало время, выбор никому не известного в ученом мире Карцова оказался на редкость удачным.

Сын священника, в свои 27 лет, когда он приступил к обучению основам математики и физики лицейской «золотой молодежи», которую не то что выпороть розгами за нерадение к учебе, а даже дать назидательный подзатыльник по уставу лицея было нельзя, Карцов успел поучиться в семинарии, окончить столичный Педагогический институт, а потом четыре года стажировался в университетах Йены, Галле, Гёттингена и парижском Музее натуральной истории, а по возвращении домой в звании адъюнкт-профессора (доцента) получил назначение в лицей.

Первые четыре года он в одиночку тянул в лицее всю математику и физику, только в 1815 году у него появился помощник — адъюнкт-профессор Василий Архангельский (сам Карцов стал профессором). К тому же Карцову пришлось наскоро составить программу занятий по своим предметам, где он явно переборщил с объемом материала («чтобы основания были сколь можно более тверды и прочны») и потом корректировал ее на протяжении почти всего курса обучения первого набора лицеистов.

Его программа исходно была такая (цитируется по упомянутому выше «Историческому очерку…»): «Изложение физики следовало в трех главных частях: всеобщей, частной и прикладной. Первые две принадлежали младшему курсу, последняя — окончательному. Во всеобщей излагались: общие явления тел, явления сцепления, притяжения и сродства; законы равновесия и движения твердых, жидких каплеобразных и жидких упругих тел. Особенная (частная.— Ред.) физика состояла в изъяснении явлений теплоты, света, простых веществ и их соединений (химия.— Ред.), электричества, гальванизма и магнетизма — для низших классов. А курс окончательный состоял в предварительном вступлении, где излагалось общее понятие о небесных телах, потом физическая география и метеорология и, наконец, система и связь всех наук физических». Учебники были в основном на немецком и меньше на французском языках.

Занятия с 1812 года проводились в неплохо оборудованном стараниями Карцова физическом кабинете.

Что касается математики, то «ее преподавание начиналось с арифметики, потом проходились все части геометрии и прямолинейная тригонометрия, конические сечения и в заключение сферическая тригонометрия и математическая география (астрономия и физическая география.— Ред.)». Такой была программа первых трех («гимназических») лет обучения. Далее в следующие три («университетских») года, «приступая к изложению прикладной математики, профессор изъяснял вообще цель математики, ее разделение: на чистую и прикладную, с указанием частей в них, исчисляя в последней (прикладной) физические отделы: a) механические науки: статику, динамику, гидростатику, гидродинамику и аэрометрию, b) науки астрономические и с) оптические; в техническом: a) практическую механику, b) гидравлику, c) гидротехнику, d) гражданскую архитектуру, е) артиллерию, f) фортификацию и g) морские науки».

«Все эти части по Постановлению составляли предмет одной кафедры физико-математических наук; но с наступлением последних годов курса первого приема воспитанников, когда Карцов отозвался о невозможности им принять на себя последней части прикладной математики, именно технической, кафедра была разделена: от нее отошли эти последние науки и образовали предмет занятий особого профессора военных наук. Науки военные, как принадлежащие старшему возрасту, вошли в курс только с июня 1816 года, к преподаванию приглашен был полковник инженерного ведомства барон Эльснер, сперва приватно, а потом как отдельный профессор военных наук по Лицею… и через пять месяцев по выбытии Эльснера определен был профессором военных наук Алексей Михайлович Пушкин (автор полевой фортификации), прежде служивший в свите Его Величества по квартирмейстерской части… Но служба его продолжалась не более года».

У пушкинистов пока не дошли руки выяснить, как Александр Пушкин отвечал у доски своему троюродному родственнику профессору военных наук Пушкину, но они точно выяснили, что его, профессора, дед послужил Пушкину прототипом отца героя повести «Капитанская дочка» Петра Гринева. И судя по тому, что в повести Гринев-отец, хоть и был поначалу категорически против брака сына с бесприданницей, но, когда Маша Миронова осталась сиротой без крова над головой, принял ее к себе в дом как родную, профессор Пушкин воспринимал лицеиста Пушкина так же, как профессор Карцев,— как безнадежного поэта, которого и упрекать-то за неумение решить систему уравнений траектории пушечного ядра было бы грешно.

Математика не необходима

В последний год учебы Пушкина точные науки лицеистам преподавали уже два профессора и два доцента, но в дальнейшем все закончилось тем, что при Николае I по заключению Конференции лицея было признано: «Высшие математические науки вовсе не необходимы для образования даже высших гражданских чиновников, отнимая напрасно учебные часы у воспитанников».

Конференция постановила «отменить прикладную математику и дифференциальное исчисление и ту часть алгебры, которая служит более объяснению высших исчислений, нежели к употреблению в общежитии… к чему прибавить еще и практическую механику с объяснением теории оной без высших исчислений; а остающееся от сокращения свободное время употребить на распространение курсов: статистики, истории, юридических наук, языков, и на преподавание вновь языка английского. Такое предположение и было высочайше утверждено 22 февраля 1834 года». С добавлением: если кому-то из будущих высших чиновников по роду их потребуются более глубокие знания математики и физики, «отправлять оных в университеты».

Профессор Яков Карцов, ставивший «нули» Пушкину, к тому времени уже уволился из лицея и третий год преподавал основы математики и физики принцу Ольденбургскому, каковые тому как будущему председателю департамента гражданских и духовных дел Госсовета Российской империи тоже, впрочем, не пригодились.

В мае 1817 года, сдав выпускные экзамены, Александр Пушкин получил «Свидетельство» (диплом) об окончании лицея, где было сказано, что он «оказал успехи в Законе Божием, в Логике и Нравственной Философии, в Праве Естественном, Частном и Публичном, в Российском или Гражданском и Уголовном праве хорошие; в Латинской Словесности, в Государственной Экономии и Финансов весьма хорошие; в Российской и Французской Словесности также в Фехтовании превосходные; сверх того занимался Историею, Географиею, Статистикою, Математикою и Немецким языком». Что сейчас часто считают завуалированной формулировкой полной неуспеваемости Пушкина по последним предметам. В отличие, например, от его однокашника будущего канцлера империи Александра Горчакова, у которого в свидетельстве сказано, что тот по «физике, чистой и прикладной математике и при отличном благонравии, во всех оных науках оказал превосходные успехи».

Но это не совсем так. Достаточно посмотреть сохранившиеся в архивах табели баллов (классные журналы) лицеистов первого набора в последний год их обучения. У Пушкина там по прикладной математике стоят четверки. И пусть это по-современному тройки, но все-таки не нули. Пушкинисты заступаются за поэта по-своему, цитируя известные строки из его лирики: «О сколько нам открытий чудных / Готовят просвещенья дух / И опыт, сын ошибок трудных, / И гений, парадоксов друг, / И случай, бог изобретатель». А также указывая на пометки Пушкина на полях книг Паскаля, Бюффона, Гершеля, Лапласа, стоявших на полках домашней библиотеки поэта на Мойке, 12, и на тот факт, что в журнале «Современник», где Пушкин был издателем и единственным редактором, в 1836 году были опубликованы статьи «Разбор Парижского математического ежегодника», «О надежде» (теории вероятностей) и «Краткое начертание теории паровых машин».

А среди прочего приводят и такие строки из его «Пиковой дамы» (1833): «Две неподвижные идеи не могут вместе существовать в нравственной природе так же, как два тела не могут в физическом мире занимать одно и то же место». Что можно назвать аксиомой Пушкина, и в приложении к данному случаю и ничуть не унижая точные, естественные, прикладные и прочие науки, можно сформулировать так: прекрасное всегда побеждает точное.

Аксиома, как известно, не требует доказательства. Но в ее подтверждение можно привести, например, Гоголя. В 1821–1828 годах Николай Гоголь учился в Нежинской гимназии, весьма продвинутом по тем временам учебном заведении, учрежденном здесь по инициативе графа Кочубея по образу и подобию «училища высших наук» — Демидовской гимназии. В аттестате об окончании гимназии успехи Гоголя по физике и началам химии оценены как хорошие, а по естественной истории как превосходные. Он вполне мог стать академиком Гоголем или, на самый худой конец, профессором физики, химии или биологии Гоголем, но стал просто Гоголем. Гёте с его открытиями в области сравнительной анатомии гомологии и метаморфоза тел животных мог бы стать основоположником эволюционного учения, предшественником Дарвина, а стал просто Гёте. Гардемарин Римский-Корсаков стал не адмиралом, а композитором. И такие примеры можно продолжать еще долго.

Ася Петухова