Пролетая над сушеной воблой
Петербургский центр РОСФОТО исследует «Жизнь вещей»
В петербургском музейно-выставочном центре РОСФОТО показывают проект «Жизнь вещей». Кураторы исследуют поиски ведущих мастеров позднесоветской фотографии в жанре натюрморта. Жизненные смыслы в бесстрастных вещах с интересом обнаруживал Евгений Хакназаров.
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Выставка просто системообразующая: если Островский в «Бесприданнице» предельно четко выразился по поводу вещественной сути человека, то сейчас провозглашается больше: весь мир — вещь, и картинки для него, наконец, найдены.
Изображения, правда, иногда загоняют посетителей в полную деструкцию. На снимке Сергея Жиркевича «Увядание» засохший цветок совершеннейшим трупом свешивается из бокала. Такой же, до степени смешения, сюжет преследовал в советских медучреждениях ходящих по краю нравственности пациентов. Сопроводительный текст гласил: «Случайная связь промелькнет как зарница, а после, быть может, болезнь и больница». Фото и плакат — сверстники из восьмидесятых, кто кого косплеил, неясно.
И дальше, куда ни глянь, происходит несомненный транзит публики в прошлое, настоящее и будущее человека, взращенного в отечественной социокультурной парадигме. Здесь все — символ, тянущий в омут воспоминаний и предчувствий.
Есть банальности: часы, например, в натюрмортах давно стали общим местом, размести их хоть под ажурной сенью ромашек, на изящной этажерке или замызганном пороге — все это продемонстрировано и сейчас. По счастью, авторы и организаторы уделили больше места иным символам, беседа с которыми куда доходчивее. Это бутылки всех мастей.
Сразу сказать: среди прикоснувшихся к глубинной для нас теме на выставке можно встретить и зарубежных авторов. Их мало, кадры хронологически старше — пятидесятые, — и они здесь как-то невпопад. Композиции Жака Броссье, Джулиано Трамонтини и Андре Фажа — это чистая игра с фактурой, светом и отражением. Блеск, форма и геометрия, к которым относишься с напряжением: сделать из стакана абстракцию — знаете ли, всему есть предел.
Чувство глубокого удовлетворения возвращается при взгляде на работы Бориса Смелова: слаженный ансамбль бутылок дополняют графин с двуглавым орлом, лафитники, бокалы для редереров и даже пенсне интеллектуально утомленного человека — привет спившейся интеллигенции семидесятых—девяностых. Но главными в сонме всех показанных сосудов остаются самые свежие, 2009 года, монументальные, скрепно незыблемые самогонные бутылки другого звездного фотографа, Александра Слюсарева, и на контрасте — работа Алексея Зеленского «Laternamagica». Здесь длинногорлая бутыль, достигающая хтонических высот (или глубин?), манит к себе — отраженная, смутная, почти неосязаемая.
Бутылка, конечно, макабрический знак, но есть и другие. Взять, например, яйцо. На снимке того же Александра Слюсарева оно, отрешенное и обреченное, сопряжено с мрачным вектором направляющих подоконника; а рядом — окно. Там, очевидно, свобода, но тоже какая-то мрачная. Так себе выбор для тех, кто вообще-то рожден летать. Нельзя пропустить и небольшое, высоко подвешенное произведение Михаила Гаруса «Сферы» из серии Metaphotos, сделанное в Минске в восьмидесятые. Это яйцо — не просто продукт птицепрома: речь явно идет о символе души. Конкретика возвышает предмет сверх всяких границ: «26.11.81» — выбит день производства. Год, впрочем, читается смутно. Как на старом памятнике со все еще открытой датой.
О вечном заставляют задуматься другие работы с гастрономическим уклоном.
Если учесть, что рыба сами знаете какой духовный символ, то с особыми чувствами смотришь и на прекраснейший в своей лаконичности «Рыбий хвост» из серии «Жрачка» Вячеслава Баранова, и на парочку тупых карасей, подвешенных на тесемочках свердловским фотографом Сергеем Рогожкиным сорок лет назад. Главный же экспонат выставки, несомненно, «Вобла» Бориса Савельева: если бутылки преимущественно питерские, то закуска здесь — чистая Москва. Безмятежный 1980-й, мы сверху видим сад, скачет мячик, среди дерев под белоснежным покровом марли сушится она, меняющая свою уродливую форму, но не прекрасную суть. Ощущение полета и безграничного простора родной земли. Мысленно смеешься и задаешь вечный вопрос: «Меж всех болезней, свобод и тоски куда несешься ты, Русь?»
«К сушеной вобле же»,— звучит ответ из Вечности.