«Нет больше величайшего русского тунеядца»

28 января 1996 года в своем нью-йоркском кабинете скончался Иосиф Бродский. Нобелевский лауреат по литературе, ставший олицетворением петербургской поэтической школы, умер в эмиграции. Смерть поэта вызвала волну откликов от Кремля до первой полосы The New York Times, а история с похоронами — от Нью-Йорка до Венеции — растянула прощание с поэтом на полтора года. Как мир и Россия реагировали на эту утрату и почему Бродский обрел вечный покой на острове-кладбище Сан-Микеле — в материале «Ъ Северо-Запад».

Иосиф Бродский ушел из жизни буднично. Вечером в субботу, 27 января 1996 года, он собрал портфель с книгами и рукописями, готовясь к началу семестра в колледже Маунт-Холлиок, расположенном в Саут-Хедли. Поднявшись в кабинет, он сказал жене, что еще немного поработает перед сном. На следующее утро супруга Мария Соццани обнаружила бездыханное тело на полу у письменного стола. Причиной смерти стала остановка сердца — это был четвертый и последний инфаркт в его жизни. Существуют противоречащие друг другу апокрифы: одни утверждают, что российское общество и власть полностью проигнорировали кончину поэта, якобы враждебного своей стране; другие — что они, напротив, пытались «примазаться» к славе уважаемого литератора. Но Бродский умер в 55 лет в эмиграции, сохранив друзей как на родине, так и за рубежом. Известие о смерти нобелевского лауреата потрясло и прессу США, и интеллектуальные круги России. Некрологи публиковали и близкие друзья «еврея, русского поэта и американского гражданина».

Как пресса, друзья, коллеги и Ельцин отреагировали на смерть Бродского

Друзья и коллеги говорили о потере в прессе и в радиоэфирах, где программы посвящали памяти поэта. Известие застало близких врасплох именно своей будничностью.

На государственном уровне на кончину Бродского откликнулись оперативно. Мэр Петербурга Анатолий Собчак пообещал, что по его поручению на доме, где жил Бродский, появится мемориальная доска. Президент Борис Ельцин направил официальное обращение вдове Марии, а глава правительства РФ Виктор Черномырдин пытался в США договориться о встрече с ней.

Президент Ельцин, официальное обращение вдове:

«Уважаемая госпожа Мария Бродская,

Потрясен вестью о безвременной кончине Вашего супруга, крупнейшего поэта XX века, лауреата Нобелевской премии Иосифа Александровича Бродского. Горько сознавать, что навсегда замолкла его волшебная лира. Оборвалась нить, связывающая русскую поэзию с творениями великих поэтов прошлого. Отечественная и мировая культура понесли огромную утрату. Но поэзия Иосифа Бродского останется одной из ярчайших вершин русской словесности. Примите мои искренние соболезнования. Сил и мужества Вам в этот скорбный час».

Польский поэт Чеслав Милош, «Газета Выборча», 29 января 1996 года:

«У него давно было больное сердце, он перенес несколько операций. Но держался так, будто подстраиваться к таким мелочам, как здоровье, говорить об этом было ниже его достоинства. И тем не менее он знал, что живет в тени смерти. Я всегда восхищался этой его душевной щедростью. И это была одна и та же его черта — как человека и как поэта. Я потерял дорогого друга. Наша дружба длилась с того времени, как Бродский оказался на Западе, то есть с 1972 года. И его смерть — огромная потеря для мировой литературы».

Петр Вайль, «Радио Свобода» (признано иностранным агентом и нежелательным в РФ), 28 января 1996 года:

«Что касается нашего последнего разговора, а он состоялся в пятницу, то есть за два дня до кончины Иосифа, то он был необыкновенно весел. Вот это и был тот самый случай обмена какими-то каламбурами, анекдотами. Это не общие слова, мы друг другу рассказали по два, что ли, анекдота, он смеялся, говорил, что уедет в Массачусетс. А накануне он прислал мне по факсу сюда, в Прагу, свои новые стихи. И когда я заговорил об одном из этих стихотворений «Корнелию Долабелле», Иосиф сказал: "Обратили внимание на последнюю строчку "И мрамор сужает мою аорту"? Это довольно точное описание того, что со мной происходит". Его кровеносные артерии сужались, он знал это, он знал, что нужна была операция, но сознательно уходил от нее».

Профессор Дартмутского колледжа, поэт и друг Бродского Лев Лосев:

«Мне трудно говорить сейчас, но есть острое желание пересказать последние разговоры, словно продлить звук неповторимого голоса. В последние недели жизни Иосиф был весел. За многие годы он привык к своей смертельной болезни и его настроение зависело не столько от того, что говорили ему врачи, сколько от того, что выходило из-под его пера. В последние недели, в декабре-январе, он много писал нового и дописывал, переделывал старые отрывки. Видно, особенность гения в том, что он постоянно превосходит самого себя. В последних стихах — поразительное ощущение жизни, самой ткани бытия, человеческого существования. <...> Его любимой формой обращения к собеседнику было "солнышко", но это он сам был солнышком, а мы все светились только отражением его света. Жизнь потемнела, солнышко русской поэзии закатилось».

Поэт, прозаик и друг Бродского Евгений Рейн:

«Я не видел в своей жизни человека более мужественно, более достойно превозмогающего свою боль, свою судьбу. Теперь нам предстоит жить без Бродского. Будем достойны этой великой памяти. В последний раз я говорил с ним около 10 января, он звонил мне из Нью-Йорка, и у него был веселый голос. Я спросил: "Как дела?" Он сказал: "Врачи размахивают ножами". Он готовился к еще одной операции. Но операции не последовало, судьба решила иначе, и теперь наш разговор — это только разговор душ».

Президент ПЕН-Центра Андрей Битов:

«Я боюсь 28-го числа по своим причинам, и уже избегаю его. Как раз в него и случается все. 28 января умер Петр. 28 января умирает Пушкин. 28 января умер Достоевский. 28 января Блок заканчивает "Двенадцать". У поэта не смерть, а сердце. И не сердце, а метафора. Сердце остановилось, не выдержало. Поэт должен был осуществить выбор — умереть со своим или жить с пересаженным. Это — смотря какое сердце. Он не мог решиться, ангелы решили за него, отпустив его дома, в семье, во сне. Нет больше величайшего русского тунеядца».

И хотя популярность у покинувшего Россию поэта за границей была не повсеместной, мировая пресса сообщила о кончине поэта на первых полосах. Так, некролог в The New York Times открывался большим портретом Бродского. Зарубежные газеты вспоминали жизнь Бродского в изгнании, отчасти отрицали его диссидентство и вспоминали истории его отъезда с родины.

Роберт Д. Макфадден, первая полоса The New York Times от 29 января 1996 года:

«Поэзия Иосифа Бродского, с ее навязчивыми образами скитаний и потерь, а также поисками свободы человеком, не была политической и уж точно не была произведением анархиста или даже активного диссидента. Во всяком случае, он был инакомыслящим по духу, протестующим против однообразия жизни в Советском Союзе и его всепроникающих материалистических догм».

Грег Крикорян и Ричард Бурдо, The Los Angeles Times от 29 января 1996 года:

«Описывая свой отъезд в интервью 1993 года, Бродский сказал, что его вызвали в советское визовое управление и спросили, почему он не принял приглашение посетить Израиль. Когда он ответил, что ему несколько раз отказывали в разрешении на поездку в Европу, чиновник приказал ему заполнить заявление на выезд, иначе "примерно через 10 или 20 дней ваша жизнь станет очень трудной". "Я выглянул в окно и все понял",— вспоминал Бродский. "Я трижды попадал в тюрьму и дважды был заключен в сумасшедший дом. Я сказал: "Хорошо, дайте мне бланк".

Когда он прибыл в аэропорт 4 июня 1972 года, чтобы навсегда покинуть родину, советские таможенники разобрали его портативную пишущую машинку "винтик за винтиком...". "Позже [в Вене] я собрал ее заново, сидя в отеле. Это был их способ попрощаться"».

Лахлан Маккиннон, Independent, 30 January 1996:

«Поэты обычно боятся изгнания, потому что оно отрезает их от языка, от которого они зависят. Бродский сказал мне, что для него это не было проблемой, учитывая легкость, с которой он всегда мог поехать на север Канады и послушать русское радио. Тем не менее, он начал писать несколько стихотворений на английском языке, а также все чаще переводил сам. Результаты вызвали неоднозначную реакцию. <...> Однако те, кто жаловался на очевидные технические недостатки, слишком легко забывали, что Бродский был занят созданием нового идиолекта, именно того полуанглийского, на котором говорил человек, лишенный зрения».

В российском обществе по отношению к Бродскому уже процветала некоторая «оттепель». В 1989 году Бродский был реабилитирован по процессу 1964 года. В 1992 году в России начинает выходить четырехтомное собрание сочинений. В 1995 году Бродскому присвоено звание почетного гражданина Санкт-Петербурга. Поэту предлагали вернуться на родину. Так что новость о его смерти для местной прессы также стала большой трагедией. Тон публикаций варьировался от сдержанно-почтительного до пронзительного.

Максим Соколов, «Коммерсантъ» от 30 января 1996 года:

«Васильевского острова больше нет. Прощаясь с Бродским, мы прощаемся и с целым феноменом ленинградской культуры, последним представителем которой был поэт, сохранивший ее в добровольном заокеанском изгнании. Сразу вслед за получением известия о смерти Иосифа Бродского теле- и радиоэфир заполнился напрашивающееся-пронзительным "на Васильевский остров я приду умирать". Но тот Васильевский остров, воплощение утонченной петербургско-ленинградской культуры, давно уже не существовал в реальности, сохранившись лишь в поэтической личности Бродского. <...> Бродский не вернулся, потому что того, еще во многом петербургского Ленинграда, который стал опорой его миросозерцания, давно уже нет и не будет никогда».

Поэт и прозаик Сергей Гандлевский для журнала «Огонек»:

«Тема мрамора, изваяния — одна из излюбленных у Бродского. И теперь мы, читатели, можем найти в его жизни и творчестве скульптурную законченность. Нынешнее искусство устало быть искусством, оно одержимо самоубийственной тягой к потере собственных очертаний. Твердыня поэтического мастерства Бродского еще раз напоминает нам о том, что главная причина кризиса не литературной, а личностной природы. Если Бродский прав, и жить — значит быть везде и всюду чужим, сохраняя, по возможности, достоинство и мужество перед лицом мирового равнодушия, то поэт ни на йоту не изменил себе и вышел из жизненного испытания несломленным».

Как временно прощались с Бродским и искали ему постоянное место упокоения

30 января 1996 года в нью-йоркском ресторане «Русский самовар» (совладельцем которого был Бродский), закрытом для посторонних, собрались близкие друзья и знакомые поэта на неформальное прощание.

«Речей не было, и лишь сидевший за роялем композитор Борис Шапиро сказал несколько слов и заиграл: "Что стоишь, качаясь, тонкая рябина…" "Это, наверное, была его самая любимая песня,— сказал Каплан (Роман Каплан, совладелец ресторана "Русский самовар".— «Ъ Северо-Запад»).— И еще он обожал "Прощание славянки". По словам Каплана, примерно за месяц до смерти Бродский послал записку Ольге Ростропович, прося ее передать отцу, чтобы тот предложил Президенту Ельцину сделать "Прощание славянки" российским гимном»,— описывался вечер в репортаже «Аргументов и фактов».

На встрече присутствовали кинорежиссер Михаил Богин, танцовщик Михаил Барышников, поэты Лев Лосев, Александр Кушнер и Евгений Рейн, писательница Людмила Штерн, хореограф Елена Чернышова, книжник Александр Рабинович, художники Лев Збарский, Юрий Купер и Михаил Беломлинский, прилетевшая из Москвы организатор программ в дискотеке «Пилот» Наталья Шарымова, дочь Галины Вишневской и Мстислава Ростроповича Ольга, писатель Юз Алешковский, переводчица Регина Козакова и другие.

1 февраля прошло прощание в епископальной церкви в Бруклин-Хайтс. На службе, длившейся почти два часа, выступали друзья и коллеги, звучали стихи. Строки Нобелевского лауреата зачитывала в том числе его вдова. «За два дня с Бродским пришли попрощаться около тысячи человек. У гроба медленно росла горка цветов, к которым на второй день добавился перевязанный белой лентой букетик белых тюльпанов, принесенный Виктором Черномырдиным»,— отмечали журналисты АиФ. В то время о Черномырдине в США знали и писали в основном как о возможном преемнике Бориса Ельцина, и, как вспоминал поэт и друг Бродского Евгений Рейн, на прощании он вступил в смол-ток с мафией.

«Там произошел комический случай. В похоронном бюро было два отделения, и в одном лежал какой-то известный мафиози. И вот эти люди, которые окружали этого мафиози, они моментально увидели в Черномырдине своего человека. Они подошли к нему и сказали по-английски: "Подойдите, у нас покойник не хуже, чем у вас". Но он не пошел»,— отмечал господин Рейн в интервью. По свидетельствам репортажей, российский политик в том числе хотел лично встретиться со вдовой поэта, но она непреклонно отказывала всем.

Гроб с телом поэта был помещен в нишу в мраморной стене на кладбище при церкви Святой Троицы на 153-й улице в Манхэттене. Это было временное захоронение на полтора года, до 21 июня 1997 года.

Сам Бродский не оставил указаний насчет места своего погребения, но уже набившие оскомину строки про Васильевский остров внезапно после смерти поэта восприняли как завещание. И такую возможность в России были готовы дать, но близкие от нее отказались.

«Первоначально планировалось похоронить Бродского в Саут-Хедли. Он сам полагал, что там будет его могила. Но этот план по разным причинам пришлось отвергнуть. Из России от депутата Государственной думы Галины Старовойтовой пришла телеграмма с предложением перевезти тело поэта в Петербург и похоронить его на Васильевском острове, но это означало бы решить за Бродского вопрос о возвращении на родину. К тому же могила в Петербурге была бы труднодоступной для семьи. Да и не любил Бродский, возможно, как раз из-за его популярности, свое юношеское стихотворение со строками "На Васильевский остров / я приду умирать..."»,— писал поэт Лев Лосев.

Евгений Рейн же отмечал, что в том числе звучала идея похоронить Нобелевского лауреата в Комарово. Друзья четы Бродских долго уговаривали Марию Соццани похоронить поэта на родине, рядом с Ахматовой, но та наотрез отказалась. Его могли похоронить и под деревом на кампусе, где он преподавал,— впрочем, оказалось, что закон США этого не разрешает.

«Когда прошли похороны и были поминки, я имел беседу с вдовой Бродского Марией. А она Барятинская по матери. И она мне сказала: "Женя, мою бабушку большевики расстреляли, хотя ей было 96 лет, когда они взяли Ялту в 1920 году. Могу ли я в такую страну отправить гроб своего мужа?" И он год пролежал в холодильнике на кладбище Тринити Колледж в Нью-Йорке, а потом его похоронили в Венеции. Это была идея мэра Венеции»,— рассказывал господин Рейн.

И, как отмечал господин Лосев, писательница Сюзан Зонтаг заметила, что Венеция — идеальное место для могилы Бродского, поскольку Венеция — это «нигде». Бродский уехал в никуда, и его приняла Венеция. Это не совсем Италия, а стоящее особняком уникальное место, считают близкие. «Нигде» — это, отмечала Зонтаг, тот же обратный адрес, который Бродский дает в начале одного из своих самых прекрасных лирических стихотворений: «Ниоткуда с любовью...» Выбор сделала жена, которая остановилась на варианте с Венецией.

Как Бродского перезахоронили на острове

«Ему хорошо: у него остров»,— говорит один из героев пьесы Иосифа Бродского «Демократия». И самому поэту в итоге также отыскали остров. О месте захоронения на старинном кладбище Сан-Микеле договорились подруги и адресаты стихотворений поэта Вероника Шильц и Бенедетта Кравери. Предполагалось, что могила Иосифа Бродского сможет разместиться между местами упокоения Сергея Дягилева и Игоря Стравинского. Однако Русская православная церковь не дала разрешения на это. Поэта похоронили на протестантском участке кладбища.

21 июня 1997 года произошло перезахоронение тела Иосифа Бродского.

Как писали журналисты Алексей Букалов и Александр Пумпянский, итальянская бюрократия строга с живыми, но не менее сурова и к мертвым. «Полтора года ушли у вдовы поэта на то, чтобы выправить все документы. И только 21 июня, в зените лета, церемония перезахоронения Бродского состоялась в Венеции на городском кладбище Сан-Микеле — единственном месте, где по декрету Наполеона Бонапарта венецианцам разрешено предавать земле своих и чужих умерших»,— следует из репортажа для еженедельника «Новое время» от 29 июня 1997 года.

Церемонию журналисты описали как «простую» и «строгую». Она собрала сотни полторы знакомых, друзей и родственников из России, Франции, Америки, Италии.

«Четверо дюжих молодцов вполне шекспировского вида тут же на глазах у собравшихся выкопали новую могилу. Именно туда и был опущен отделанный орехом гроб, прибывший из Нью-Йорка. Стояла тишина, был слышен только плеск воды за оградой. Друг молодости Анатолий Найман высыпал в могилу землю, привезенную им с Васильевского острова. Самый большой венок с надписью "Иосифу Бродскому от президента Российской Федерации". Поверх цветочной горы ложится букетик ландышей, привезенный сыном поэта Андреем из ахматовского Комарова. Мария Бродская, урожденная Соццани и Мальцева-Трубецкая по матери — геройски держится на протяжении всей пытки, но когда церемониальная дама закончила чтение Библии и бросила в разверстое чрево первый ком земли, у 29-летней вдовы задрожали губы, и эта дрожь прошла по рядам, словно бы электроцепь замкнуло. Захотелось закрыть глаза, чтобы не видеть этого. Похороны окончены. Над могилой водружается белый деревянный крест с надписью "Joseph Brodsky. 1940–1996"».

Позже на месте появилось сдержанное мраморное надгробие, где высечены латинские слова — Letum non omnia finit (смертью всё не кончается).

Как Бродский боялся смерти и нашел вечность в истории

Обширная часть лирики Иосифа Бродского посвящена теме смерти. И, по заверению его знакомых, это было связано с тем, что он очень много думал о ней и, вероятно, боялся.

«Время тоже занимало Иосифа. Пространство. Концепция пустоты вселенной — и его личной тоже. И смерть. Смерть — это самая крупная тема здесь, надеюсь, просматривающаяся. Прослушивающаяся. Иосиф действительно боялся смерти с самого младенчества. Он писал о смерти в 20 лет. И он предугадал свою смерть. Боялся смерти. Я тоже боюсь»,— рассказывал в интервью советский и американский артист балета Михаил Барышников, который в эмиграции был близким другом поэта.

Бродский воспринимал смерть как очень важную проблему и много думал о ней, рассказывал литовский поэт Томас Венцлова в интервью газете «Культура»: «Бродскому было тяжело осознавать, что ему отмерен недолгий земной срок, потому что под конец жизни он обрел счастье в личной жизни. До этого он его не имел. Как-то он тихо сказал моей жене, указывая на свою жену и маленькую дочь: "Жаль покидать их. Как они будут жить одни?"».

Но, как отмечает Евгений Рейн, он не мог не думать о смерти из-за своего здоровья. «Тут нельзя забывать, конечно, что он многие годы прожил под знаком смерти, что у него было три операции на открытом сердце, несколько инфарктов, что он мог умереть в любую минуту — как это, собственно, и случилось». Об этом же напоминала и писательница Сьюзен Зонтаг: «Иосиф много чего говорил, потому что боялся смерти. Он был одержим смертью. Он знал, что умирает. Мне сказали, что я умираю, так что я знаю, каково это — думать, что ты скоро умрешь».

Тема ожидаемой ранней кончины Иосифа Бродского негласно считалась табу, рассказывал в памятном эфире передачи «Поверх барьеров» на «Радио Свобода» (признано иностранным агентом и нежелательным в РФ) писатель и журналист Петр Вайль: «Хотя все, и он в первую очередь, знали о том, что Бродский ходит под Дамокловым мечом, что сердце в любую минуту может остановиться, но как-то это выводилось за скобки. У меня было такое ощущение, что сделалось каким-то нарушением этикета вспоминать об этом».

Парадокс в том, что, боясь небытия, он построил себе самое надежное пристанище. Бродский как человек — со всей его телесной уязвимостью — исчез. Но Бродский-поэт совершил невозможное для живого: он остался в той самой вечности, о которой так напряженно размышлял.

Полина Пучкова