Дьявол в варежках

На экранах — фильм Неда Краули «Грехи Запада» (Killing Faith). Михаил Трофименков увидел в этой серо-буро-малиновой фантазии каталог всех штампов ревизионистских вестернов.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Где вы, голубоглазые всадники с гор, спускающиеся в беззаконные городишки, чтобы одним добрым словом и кольтом установить закон и благодать? Где доблестные шерифы, где ковбои, ведущие у костра беседы о смысле жизни? Где благочестивые девы, уезжающие с голубоглазым в закат, и раскаявшиеся грешницы, закрывающие героя от пули?

Нет их, да и не было. Всех их проклятый Голливуд выдумал: так заявил в конце 1960-х крамольный ревизионистский вестерн, взявшийся переписать главный миф американской истории о покорении Запада.

Ну да, Голливуд выдумал: дай бог каждой культуре так выдумать свой национальный миф. А сама история, как любая история, действительно была отвратительная, грязная и злая. Покуситься на миф во времена войны во Вьетнаме, как это делали Сэм Пекинпа и Сидни Поллак, было незаурядной смелостью.

Потом, когда смелость стала нормой, жанр нудно и мучительно умирал, опираясь лишь на плечо старого романтика американской мечты Клинта Иствуда. Но добил его окончательно Квентин Тарантино своими «Джанго освобожденным» (2012) и «Омерзительной восьмеркой» (2015).

За эти полвека зрители усвоили, что шерифы — насильники и убийцы. Благочестивые переселенцы — стадо немытых линчевателей. Пасторы — мошенники. Золотоискатели — каннибалы. Доктора — пропойцы и коновалы. Солдаты — палачи. Бледнолицые охотились за скальпами почище, чем краснокожие. А афроамериканцы сыграли свою важную роль в становлении Америки.

Краули не без мрачного шика и с усердием первого, пусть и не очень талантливого ученика законспектировал все эти общие места ревизионизма. Наверное, точнее всего определить его как эпигона Тарантино, попытавшегося возродить безбашенно-кровавый дух фильмов 1990-х годов. Одноглазая женщина-ганфайтер переползла в «Грехи Запада» из «Быстрого и мертвого» (1995) Сэма Рейми. Мутного индейского вождя кличут Уильямом Шекспиром явно в честь бухгалтера Уильяма Блейка из «Мертвеца» (1995) Джима Джармуша.

Чего-чего, а кровищи в фильме хватает.

Бывает, что не успеешь толком поздороваться с каким-нибудь второстепенным персонажем, как заряд дроби врежется ему в спину или раскалившийся на костре револьвер самопроизвольно снесет ему башку. Ну или сердце ему вырвут крупным планом.

Никого не жалко, никого. Разве что лошадку, которую четырехлетняя ангелоподобная Фейт (Эмили Кэтрин Форд), дочь освобожденной рабыни Сары (Деванда Уайз) и шерифа-насильника, погладила по носу, а та возьми, да и отбрось копыта.

Белокурой Фейт противопоказано снимать варежки: все, к кому она прикасается, издыхают. Мать пускается с ней в путь через смертельные долины в город, где живет экзорцист-пастор Росс (Билл Пуллман). Сопроводить ее за изрядное вознаграждение соглашается доктор Бендер (Гай Пирс), залечивший насмерть половину городка. В дорогу он берет все запасы эфира из местной аптеки и нюхает его в самых неподходящих местах, где-нибудь на краю пропасти. А еще за Сарой на самодельном велосипеде увязывается батрак Эдвард: куда же в современном кино без альтернативно одаренных персонажей.

Дальнейшее очевидно. На своем недолгом пути герои встретят и каннибалов, и охотников за головами, и расчленителей, и линчевателей, и отравителей.

Странно только, что Сара не удостаивается ни единого расистского оскорбления. Видать, на Диком Западе не было «ни эллина, ни иудея».

Но все же так хочется, чтобы на рассвете с гор вновь спустился голубоглазый герой, а на закате увез с собой девушку своей мечты. Чтобы шерифы отстреливали, как уток, бандитские кланы, а прихожане, закинув ноги на коновязь, попивали кофе с виски и толковали о погоде.

Михаил Трофименков