Обещанное санкт-петербургским издательством "Лимбус-пресс" еще в прошлом году трехтомное собрание прозы Сергея Довлатова наконец-то добралось до московских книжных лотков. Цены — от шести тысяч на окраинах города до двадцати в Центре — свидетельствует о спросе на эти оформленные знаменитыми "митьками" три тома в белой суперобложке. О новом издании рассказывает НИКОЛАЙ Ъ-КЛИМОНТОВИЧ.
О себе Довлатов многое сказал в своей прозе сам. Составитель и комментатор этого собрания, главный редактор журнала "Звезда" и университетский товарищ автора Андрей Арьев в своем предисловии утверждает, что Довлатову-прозаику не стоит чересчур доверяться, а многие его "исповедальные" вещи на самом деле умело спланированные мистификации. Отнести это можно к прозе всякого автора, но — при явной трансформации жизненного материала — автобиографичность многих довлатовских рассказов не вызывает сомнения. Он действительно учился на филфаке ЛГУ, был отчислен с третьего курса, служил в охране ГУЛАГа, работал в эстонской партийной газете. Был женат на женщине по имени Лена и эмигрировал в возрасте тридцати восьми лет из СССР в США.
Бродского читают эстеты. Авторов "молодежной" прозы — читатели, испытывающие ностальгию по тем временам, когда под подушку на ночь они клали номера катаевской "Юности", а покоряли девушек цитатами из "Затоваренной бочкотары". Солженицына можно штудировать из идейных соображений, Синявского — из литературоведческих. Владимов вернулся к нам из "Нового мира" Твардовского, Войнович — из поры чтения по ночам фотокопий "Чонкина". Довлатова читают все: продавщицы и деловые дамы, студентки, врачи, адвокатессы и литераторши — и перечисление это выдержано в женском роде, поскольку читатели Довлатова, как правило, существа женского пола. Впрочем, как и большинство читателей.
Стиль прозы Довлатова бежит аллитераций и ритмизованности, сравнений ради эффекта и метафор ради них самих. Он чужд декоративности и орнаментальности, и даже знаки препинания используются им застенчиво — не дай Бог его заподозрят в какой-либо нарочитости. Даже точки в прозе Довлатова как-то незаметны. По-русски так писал только Чехов, и Довлатов сам признавался, что прошел именно чеховскую школу. Ясность и простота его письма — не из скромности, хотя именно ему принадлежит замечание, что только пошлость избегает середины. Витиевато пишут зануды, смешно — мизантропы, гуманистично — человеконенавистники, и только Довлатов пишет — обаятельно, при том что и сам был обаятельнейшим человеком. Голос его прозы как бы повторяет его собственный баритон, который любители зарубежного радио могут помнить по передачам "Свободы". Вряд ли такое вызывающее нарушение правил можно принять за скромность.
Первый том включает повесть "Зона", и, кажется, это единственная не забракованная самим автором вещь, которую он вывез из Советского Союза. Все остальное — кроме записных книжек периода жизни в метрополии, изданных под названием "Соло на ундервуде" — написано в эмиграции. Таким образом, сборник демонстрирует довольно редкое литературное явление — оказывается, воздух "чужих городов" отнюдь не на всех авторов действует губительно.
Вместе с тем трехтомник показывает и сколь опасно представление автора "подряд", при том что состав издания не был им самим подготовлен. Повторяются все. Но в этом издании Довлатов оказывается чемпионом повторов: из одного сборника в другой кочуют у него одни и те же ситуации. Причем это еще полбеды — повторяются пассажи, остроты, целые абзацы. Это можно понять — скажем, одна из новелл сборника "Чемодан" уже использует сюжет, который станет потом основой повести "Филиал". Печаталось это в разное время и в разных местах. Но под одной обложкой производит впечатление неряшливости. Всегда в литературе существовало негласное правило — однажды опубликованное автор должен как бы забыть. Понятно, что Довлатов использовал фрагменты из своих записных книжек в беллетристике, но печатать и то и другое начал он сам. Это вообще довольно спорное решение — издавать при собственной жизни собственные записные книжки, к тому ж наполовину использованные в других местах и случаях. Будем считать, что и здесь Довлатов выступил как новатор.
Но все это придирки на фоне того, как взахлеб — при всех повторах — читается книга. И это при том, что у Довлатова нет захватывающих сюжетов, и его проза — отнюдь не "Три мушкетера". Секрет его "интересности" в том, что он вообще не пишет вздора — редчайшее достижение у современного писателя. Он не позволяет себе лишних описаний и навязчивых размышлений. Он с улыбкой рассказывает истории из жизни, виртуозно имитируя доверительность. То, что доверительность эта лишь литературный прием, хорошо видно на примере повести "Иностранка", где — чуть ли ни единственный раз у Довлатова — повествование построено от третьего лица. А интонация доверительности сохранена.
В этой прозе кому-то может не хватать крови, обнаженного страдания и запаха смерти. Для пояснения можно было бы припомнить прозу Людмилы Петрушевской, пишущей об этом же поколении и этой же среде. И тоже обладающей замечательным чувством юмора. Рядом с трагичностью ее описаний довлатовские не назовешь даже драматическими. Действительно, герои Довлатова — "легкомысленные мужчины", в чем признаются с улыбкой и обезоруживающим простодушным кокетством. Все они, что называется, "взрослые дети" и с готовностью могут расписаться в своем инфантилизме. Кажется, именно эта готовность и подкупает читателей. И читательниц. Но кто же усомнится в реалистичности этих описаний.
Издание хорошо задумано, но, безусловно, далеко от академического уровня. В третьем томе помещены две статьи о Довлатове — Бродского и Льва Лосева. Почему выбраны именно эти работы, а не другие — никак не пояснено. Между тем в Штатах опубликованы обстоятельные статьи о Довлатове, например, Петра Вайля и Александра Гениса, причем не мемуары, а квалифицированные литературоведческие разборы. И если уж составитель решил включить в издание такие тексты, то как раз этих-то статей и не хватает.
Повесть "Зона" можно читать как "Трех мушкетеров"