О главных гостях Non/fiction 2006

Пустыня, Берег, Мир

Меир Шалев: "Нет такого существа, как израильский человек разумный"

В качестве почетного гостя на нынешнюю Non/fiction приедет Израиль. А это значит, что представлены будут не одна литература, а две — русскоязычная и ивритская. И если про русскоязычную израильскую литературу можно, набравшись наглости, сказать, что про нее мы многое понимаем или, во всяком случае, уже успели обсудить (на ярмарку приезжает Светлана Шенбрунн, чей роман вошел в шорт-лист русского "Букера" 2000 года, и поэт Леонид Шваб — его книга недавно вышла в издательстве "НЛО"), то ивритская словесность для нас все еще полна сюрпризов. Например, на Non/fiction приезжает красивая блондинка Алона Кимхи, чьи тексты на русский еще не переведены. Зато переведены на 14 языков, включая английский, немецкий и китайский, и удостоены самых разнообразных наград и премий.

Но самый прославленный израильский гость Non/fiction — Меир Шалев. У нас переведено несколько книг Шалева, в том числе шестисотстраничный "Русский роман", принесший ему необычайную популярность на родине.

Проза Шалева предлагает читателю все то, что мы ожидаем от автора с Ближнего Востока, и еще больше. В этих текстах есть и легкий этнический привкус, и яркие этнографические детали, и умело переданное автором ощущение прожженной солнцем земли и сухости ветра, дующего из пустыни. Шалев предлагает нам поверить, что мошав в Изреельской долине — это такой поселок-побратим маркесовского Макондо, где на маленьких детей внезапно снисходит дар пророчества, а злой дух является в виде исходящей сатанинским смехом гиены. В принципе и этого было бы достаточно, потому что проза Шалева как раз-таки обладает магией, необходимой для того, чтобы реализм стал магическим, но его книги наделены еще одним редким для сегодняшней литературы достоинством — простотой. Не в том смысле, что их просто читать, хотя никаких особых испытаний для читателя ни писатель Шалев, ни его переводчики на русский Рафаил Нудельман и Алла Фурман не устраивают, а в том, что книги эти не стыдятся быть написанными просто про людей. За которыми, если уж так сильно хочется, можно рассмотреть судьбы Израиля, женской эмансипации и социализма в его первозданном виде. Но если не хочется, то можно и не рассматривать, а прочитать, для чего, например, надо делать покупки на рынке Махане Иегуда — "странные сильные запахи окружали нас там со всех сторон, словно старались укорениться, чтобы облегчить будущие воспоминания", как надо потом мариновать купленные там огурцы — "много грубой соли, много чеснока и много укропа", и как, совершив все это, все равно приходится умирать — "то, что происходит со мной сейчас: бульканье крови внутри моего тела, вкус пепла у меня во рту — все это смерть, моя смерть".

Том Стоппард: Слова для меня святы. Они заслуживают уважения. Отберите нужные, расставьте в нужном порядке — и в мире что-то изменится

Переведя в конце шестидесятых на русский язык пьесу "Розенкранц и Гильденстерн мертвы", Иосиф Бродский как будто заранее гарантировал ее автору славу в нашей стране. (Имя этого англичанина, кстати, молодому поэту тогда ничего не говорило — его привлекла свобода, с которой неизвестный ему драматург обращается с творением великого Барда). Появившуюся в 1990 году в журнале "Иностранная литература" пьесу читали скорее как перевод Бродского, а не как творение уже достаточно знаменитого к тому времени автора. Тогда у нас он был известен разве что знатокам театра и киноманам — они знали его как сценариста культового фильма Терри Гиллама "Бразилия", каковой полагалось чтить как святыню.

С тех пор слава Стоппарда многократно возросла и в мире, и в нашей стране — собственноручно сняв по "Розенкранцу и Гильденстерну" фильм, он в 1990-м получил "Золотого льва" в Венеции, в 1999-м он получил "Оскар" за сценарий к "Влюбленному Шекспиру", а между этими датами — в 1993-м — написал "Аркадию". Пьесу, в которой иронически опровергаются главные идеи постмодернизма и утверждается красота и непреложность аристотелевского рационального мира. "Аркадия", повторимся, написана в 1993-м, когда сомневаться в величии постмодернизма было еще не принято.

В последнее же время Стоппард, практически полностью у нас переведенный, стал еще и весьма частым нашим гостем. Связано это с постановкой в московском РАМТе его драматической трилогии "Берег утопии", а на Non/fiction знаменитый драматург приедет, чтобы представить русское издание этих трех пьес, главные герои которых — Белинский, Герцен и Огарев.

Интерес, который за последние сто лет многие западные писатели питали к России, чаще всего был предопределен левыми идеями, которые традиционно владеют западной интеллигенцией. Со Стоппардом же все ровно наоборот. Выходец из Чехословакии (его родителям-евреям удалось в 1939 году бежать в Индию), он всегда с горечью, хоть и издалека, наблюдал свою ставшую социалистической родину и взрастил в себе стойкие антикоммунистические взгляды. Такие же взгляды были у выходца из города Риги, знаменитого британского философа Исайи Берлина, чьи статьи о Герцене и вдохновили Стоппарда на "Берег утопии". Вслед за Берлином Стоппард проникся любовью к Герцену и, тоже вслед за Берлином, полностью освободил российского мятежного мыслителя от ответственности за то, что, разбуженный декабристами, он развернул революционную агитацию. Стоппард уверен, что, встреть Герцен в реальности победивших большевиков, он безусловно презирал бы их. И в первую очередь с эстетических позиций.

Эстетические позиции — отчасти Герцена, но более все же самого Стоппарда — и выражены в "Береге утопии". Три ее части "Путешествие", "Крушение" и "Спасение" охватывают 35 лет русской истории, территорию нескольких стран, почти сотню персонажей и бесконечное количество разговоров — революционных, литературных, философских и любовных. Но при всем при этом эти пьесы — вовсе не попытка истории страны, а попытка истории души, вернее душ. Душ интересных и — в начале повествования — очень еще молодых людей, которым кажется, что они могут противопоставить свой способ думать и жить вязкой серости положения вещей.

Юстейн Гордер: Чтобы стать хорошим философом, необходимо лишь уметь удивляться

Норвежец Юстейн Гордер — в первую очередь автор "Мира Софии". Книги, переведенной на тридцать три языка и распроданной более чем тридцатью миллионами копий. Такие цифры, конечно, могут сказать о писателе столько же плохого, сколько и хорошего, но случай с "Миром Софии" — особый. Это тот самый единичный случай, когда добрыми намереньями выстлана дорога в рай. В 1991 году происходящий из семьи педагогов Юстейн Гордер опубликовал книгу, в которой в легкой и доходчивой форме изложил историю и основные тезисы европейской философской мысли. Главки, содержащие краткий пересказ воззрений Аристотеля, Локка, Гегеля, Маркса и прочих, вплетены в якобы детективный сюжет, не позволяющий читателю комфортно прекратить чтение где-то между Декартом и Спинозой, а продвигающие сюжет к развязке беседы девочки Софии и ее философского наставника, одновременно являются повторением и закреплением пройденного.

Рассчитанная на подростков книга еще больше понравилась их родителям, которые, конечно, всегда хотели узнать о Юме и Кьеркегоре, но стеснялись спросить. Для интеллигентного, но не подкованного в философии человека "Мир Софии" обладает двумя несомненными достоинствами. Во-первых, автор ни на секунду не пытается укорить читателя в незнании вроде бы необходимых к употреблению постулатов мировой мысли. А во-вторых, в этой книжке напрочь отсутствует интонация, присущая практически всем изданиям многочисленных серий типа "для чайников", что, мол, мы тут все для вас разжевали и по полочкам разложили, теперь глотайте.

"Мир Софии" — совсем не пережеванная пища, а хорошее скандинавское детское питание: сплошь натуральные ингредиенты, ни добавок, ни консервантов. Причем именно те ингредиенты мировой философии, без которых, считает автор, молодому и не очень человеку не решить вопросов, имеющих отношение к проживанию каждого дня жизни, включая сегодняшний.

За последние пятнадцать лет Гордер, в статусе уже автора с мировым именем, выпустил около десятка книг — в том числе не так давно у нас переведенную "Апельсиновую девушку". Но ни одна из них, конечно, не повторила успеха "Мира Софии". Потому что в этих книжках читателю предлагается не мировая мудрость, кратко изложенная со скандинавской наивностью, а собственно скандинавская наивность в чистом виде. Этот товар продается гораздо хуже.